— Эта мерка для колодок, — объяснил я. — Проверяет расстояние от опорной поверхности оси до щитка.

— И чего она покажет? — спросил Никанор Лукич.

— Один конец должен пройти в зазор, а второй — нет, – сказал я. – Значит, размер выдержан.

Колодочник у окна перестал улыбаться. Я положил первую заготовку и взял вторую.

— Эта на ствол. От опоры крюка до казённого среза. То же самое: один конец проходит, второй не проходит.

— А правильный размер какой? — спросил колодочник у окна.

— Между проходным и непроходным пределом, — ответил я.

Я провёл ногтем по двум рабочим поверхностям. Точного размера всё равно не существовало. Его не мог выдержать Никанор своим напильником, как и ствольщик, и не смог бы выдержать я. Даже две детали из-под одного инструмента получились бы немного разными. И не требовалось делать их одинаковыми.

Нужно было решить другое: от сих до сих деталь годна. Всё, что оказалось внутри этих границ, можно было оставить в покое. Что вышло наружу — исправлять. Для этого не требовалось уметь читать чертёж или считать доли линии. Один конец вошёл, другой нет — значит, годно. Такую проверку мог сделать любой человек во дворе. Следовательно, проверять сможет не только тот, кто изготовил деталь.

Значит, одну и ту же проверку мог выполнить любой мастер, а не только тот, кто изготовил деталь.

— А кто задаст эти два предела? — спросил Никанор Лукич.

— Льежский образец, — ответил я.

Никанор сразу посмотрел в сторону конторы, где на стене висело бельгийское ружьё. Голутвин нахмурился.

— Значит, его придётся снять? — спросил купец.

— Придётся, — подтвердил я. — Никанор Лукич и старший ствольщик должны сами сверить обе мерки с образцом. Пока их точность подтвердил только я, это мои инструменты, а не общая мера для всей мастерской.

— А сейчас они чьи? — спросил Голутвин.

— Пока ничьи, – ответил я. – Просто два куска железа. После проверки станут заводской мерой.

Купец посмотрел на заготовки так сердито, словно именно они потребовали снять со стены дорогое ружьё, затем молча развернулся и направился к конторе.

В мастерской снова заскрипели напильники, но прежнего смеха уже не было. Я занял свободный верстак у окна и принялся выводить заготовки вчерне. Доводить рабочие поверхности до размера было рано: при закалке металл могло повести. Сначала требовалось придать меркам форму, затем закалить и только после этого окончательно подогнать по бельгийскому образцу.

Через некоторое время напильники один за другим снова стихли. Голутвин возвращался через двор с льежским ружьём в руках. Он нёс его сам — видимо, пока не доверял дорогой образец даже собственным мастерам.

— Куда положить, Курбатов? — спросил Голутвин.

— На этот верстак, — ответил я, освобождая место. — Пока сюда.

Он положил ружьё на верстак. Колодочники подошли первыми. Ствольщики остались у своей половины, но работать перестали. Даже старик у стены поднял голову. Я не стал трогать образец. До него ещё требовалось дойти.

Следующие часы ушли на железо. Снял лишнее, выровнял плоскости, проверил, чтобы заготовки не повело ещё до горна. Никанор несколько раз проходил мимо. Один раз остановился, посмотрел, но ничего не сказал.

К вечеру я перенёс обе заготовки к горну. Здесь пригодилось то, за что уже однажды пришлось заплатить временем и испорченным металлом. Полтора десятка обрезков, которые я нагревал, калил и ломал в мастерской Шаброва, оказались не потерянными днями, а купленным знанием. Местную сталь я теперь знал достаточно.

Первая заготовка вышла из закалки целой, как и вторая. Я дал им остыть после отпуска, очистил окалину и вернулся к верстаку. Теперь можно было снимать окончательные границы.

Никанор Лукич подошёл практически сразу. Взял одну заготовку, провёл большим пальцем по рабочему краю и положил обратно.

— Железки твои, мерить тоже ты будешь, — заметил Никанор Лукич. — С чего нам им верить?

— Пока это только заготовки, — ответил я. — Мерами они станут, когда вы и старший ствольщик сами проверите их по бельгийцу и согласитесь с размером.

— Стенка у бельгийца тонкая, — сказал Никанор. — Ложа — дрова. Наши, тульские, лучше.

— Лучше, — согласился я. Спорить незачем: Тула в качество действительно умела. — Только ваши все разные, а бельгийцы все одинаковые. Мне от него ничего, кроме размера, и не нужно.

К следующей проверке Голутвин велел позвать старших. Никанор Лукич уже стоял возле верстака. Со стороны ствольщиков никто не торопился. Двое продолжали работать, старик с обожжёнными руками остался у стены.

Я ждать не стал. Разложил на верстаке льежское ружьё, обе заготовки и инструмент. Потом открыл бельгийца и повернул так, чтобы щиток и крюк были видны со стороны прохода.

— Размер буду снимать при всех, — сказал я. — Кто хочет проверить — подходите ближе.

— Ишь ты, мерщик, — усмехнулся Никанор Лукич. — Уже распоряжаешься?