Утром я первым делом пошёл к Сушкову. В лавке ничего не изменилось. На столе лежала толстая книга, возле весов стояли гири с клеймами.

— Клеймёные, — сказал я, кивнув на гири.

— А как же, — отозвался Сушков, не поднимая глаз. — Своей меркой всяк наторгует.

Тихон Ларионович развязал узелок и пересчитал все два рубля сорок копеек, полученные мной от Шаброва. Затем придвинул книгу и взялся за перо.

— Мало, — сказал Сушков. — Но в срок. За тобой осталось десять рублей восемь копеек.

Я смотрел, как Сушков возвращает гирю на место. Ни продавцу, ни покупателю не приходилось проверять её заново: вес подтверждало клеймо того, кто не зависел ни от одной стороны. Поэтому о мере в лавке не спорили. Торг давно жил по общей мере. В ремесле же каждый по-прежнему держался за свою.

Я посмотрел на свежую запись. За два дня передо мной во второй раз лежала книга, в которой решалось, чего стоит фамилия Курбатов. У Голутвина строка осталась пустой — он не захотел её писать. Сушков написал без колебаний и вывел рядом: «Внесено два рубля сорок копеек». Ему нужна была не другая фамилия, а остальные десять рублей восемь копеек.

— Остальное тоже принесу, — сказал я.

Сушков кивнул и закрыл книгу.

От него я направился к Акиму. Кузня оставалась единственным местом, где мою фамилию уже слышали и после этого всё равно пустили к горну. Аким стоял ко мне спиной. В углях светился конец толстой полосы.

— Работа найдётся? — спросил я.

— У Шаброва закончилась? — отозвался Аким, не оборачиваясь от горна.

— Для меня закончилась, — ответил я.

— А у Голутвина? — спросил Аким, показывая свою осведомленность, и сунул полосу глубже в угли.

— С ним мы не сошлись, — сказал я.

— В цене? — уточнил кузнец.

— В фамилии, — ответил я.

Только теперь кузнец повернулся. Посмотрел на меня примерно так же, как недавно на кусок стали, который я едва не перегрел.

— Гордый больно, — сказал он и кивнул на кувалду. — Бери. Хлебом плачу. За день четыре фунта хлеба..

Условия были максимально понятные, и я взялся за рукоять.

Работа молотобойца оказалась проще только с виду. Аким бил по раскалённому железу ручником, показывая место следующего удара, и от меня требовалось не размышлять, а опускать кувалду точно туда, куда показал кузнец.

Семнадцатилетнее тело держало темп лучше, чем я ожидал, а опыт прожитых шестидесяти шести лет помогал не тратить силы зря: я считал удары, следил за ручником Акима и опускал кувалду точно туда, куда указывал кузнец.

Сегодня семья без хлеба не останется. Но четыре фунта мы съедим за сутки, а работы на завтра Аким не обещал. Чтобы дотянуть до осени, требовалось что-то надёжнее.

Когда Аким в очередной раз отправил полосу в горн, я положил кувалду и присел возле стены. Среди обсечек и окалины что-то знакомо блеснуло. Я поднял железку и понял, что это скоба. Сделана грубее моей, но ошибиться было трудно: два рабочих конца, та же форма, те же места, которыми её следовало надвигать на деталь. Возле внутреннего угла шла трещина. Не поверхностная — металл разошёлся почти насквозь.

— Из шабровских молодой приносил калить, — сказал Аким, заметив, куда я смотрю. — Тот, что палец отбивал. В воду сунул — треснула.

Под описание подходил только Федька.

Я повертел скобу в пальцах. Значит, артель пытается обходиться без меня. Форму скопировать оказалось нетрудно. Один раз увидеть, приложить к железу, снять размер — и к вечеру получится почти такая же вещь. Но именно "почти".

Режим закалки с готовой скобы не снимешь. Свой я искал на полутора десятках обрезков, разложенных рядами на тряпке. Нагревал, калил, ломал, снова нагревал. Здесь решили пройти ту же дорогу быстрее и получили тот же результат, который первым получил я. Мера ушла в чужие руки. А вот как с ней обращаться, они пока не поняли. Нас тут было двое: Федька мог повторить форму, я — режим закалки. Пока результат зависел от двух конкретных людей, это оставалось ремеслом.

Я положил треснувшую скобу рядом со своими вещами и снова взял кувалду. Между ударами оставалось достаточно времени, чтобы думать. Никанор теперь знал причину. Следующим его шагом должна была стать новая мерка — уже не от переднего торца, а от щитка. Но сделает её сам и принесёт ствольщикам как единственно верную.

Два месяца ствольщики пилили крюки, потому что колодочник Никанор стоял на своём: мол, его колодки сделаны правильно. Теперь им предстояло поверить тому же человеку, который всё это время заставлял их исправлять собственную ошибку.

Для Никанора новая железка станет мерой. Для ствольщика — всё то же слово Никанора, только теперь сделанное из железа. Значит, они заведут собственную. А две мерки, снятые с одного бельгийца разными людьми, почти наверняка разойдутся. Тогда всё начнётся сначала.

Я поднял кувалду. Аким указал место ударом ручника, и я опустил кувалду точно следом.