Колодочник положил напильник. Только тогда от стены отошёл старый ствольщик. До этой минуты он не произнёс ни слова. Старик подошёл к верстаку, проверил обе мерки сначала на бельгийце, затем на одном из своих стволов и сунул руку под передник.

В его ладони появилось небольшое стальное клеймо. Ствольщик поставил его рядом с зарубкой Никанора и ударил молотком. Затем повторил то же самое на второй мерке.

— Наши знаки означают, что оба цеха мерки приняли, — впервые заговорил старик. — Теперь своё ставь, мерщик. Это твоя работа.

— Своего клейма у меня нет, — ответил я.

— Ты их сделал, тебе за них и отвечать, — сказал ствольщик. — На первый раз буквы хватит.

Он подвинул ко мне узкое зубильце. Я поставил его на свободное место и тремя ударами вырубил букву «К». Потом повторил её на второй мерке. Вышло не слишком ровно, зато прочитать можно было без труда.

Теперь на каждой мерке стояло три знака. Зарубка Никанора и клеймо старого ствольщика подтверждали, что оба цеха согласились с границами. Буква «К» указывала, что Курбатов изготовил мерки и отвечал за их точность.

Я забил гвоздь в стойку посередине прохода и повесил обе части так, чтобы от каждого цеха до них было одинаковое расстояние.

— Нашёл же место, — заметил Никанор Лукич.

— Общее железо должно висеть на общей стене, — ответил я.

Он фыркнул и ушёл к своему верстаку. Ствольщики тоже разошлись. Через несколько минут снова заскрипели напильники. Только теперь между двумя половинами мастерской на гвозде висело железо, которым любой мог проверить работу другого, прежде чем взяться за неё сам.

Мерки остались висеть между двумя половинами мастерской. Напильники снова заскрипели, и вскоре на новое железо перестали оглядываться. Никанор ошибся: они не пропали.

На третий день приказчик остановил меня у ворот, когда я уже собирался идти обратно во двор. Достал из кармана монеты, пересчитал в ладонь и протянул мне. Я пересчитал следом.

Рубль пятьдесят Голутвин выдал мне только через несколько дней. Это была та самая неделя вперёд, которую он записал за мной в первое утро. Сначала купец дождался, пока мера повиснет в проходе и ею начнут пользоваться. Что ж, три дня я ему и отмерил, продержи он дольше – и я пошел бы требовать обещанное.

Монеты я убрал за пазуху и вернулся к работе. Вечером я положил их на стол. Пелагея как раз убирала миски после ужина. Увидев деньги, она остановилась.

— Голутвин дал? — спросила Пелагея.

— Рубль пятьдесят. За неделю вперёд, — ответил я. — Из первого расчёта вычтет.

— Значит, одолжил, — заключила Пелагея.

— Значит, отработаю, — поправил я.

Пелагея села к столу и придвинула монеты к себе. Дуня сразу оказалась рядом, но руками ничего не трогала.

Бабка пересчитала деньги один раз. Отделила часть в сторону, снова пересчитала оставшееся. Потом вернула несколько монет к первой кучке и начала сначала.

Я не вмешивался. Сколько стоила мука, я уже примерно представлял. Сколько требовалось дому на ближайшие дни — хуже. А сколько стоил праздничный платок Пелагеи, не знал вовсе.

Наконец она закончила.

— На муку хватит, — сказала Пелагея.

Она отодвинула отсчитанное к краю стола. Монет осталось немного.

— А платок вернуть? — спросил я.

Пелагея подняла на меня глаза.

— Без платка проживу, — ответила она.

— Знаю. Всё равно посчитай, — попросил я.

Она снова взялась за монеты и передвинула их одну за другой.

— Хватит, — сказала наконец. — Тогда ничего не останется.

— Забирай, — ответил я.

— После не жалуйся, — предупредила Пелагея.

— Не стану, — пообещал я.

Дуня посмотрела на пустой гвоздь возле косяка.

— Наш платок вернём? — спросила она.

— Вернём с Ваниного решения, — ответила Пелагея.

На столе осталось две кучки. Одну Пелагея сразу ссыпала обратно в ладонь, вторую завернула в тряпицу. От недельного аванса не осталось ни копейки. Скоро денег станет больше.

На другой вечер платок снова висел на прежнем месте. Я заметил его сразу, едва открыл дверь. Тёмная ткань с узором закрывала гвоздь, который последние дни торчал из стены пустым.

— Гляди, Ваня! — воскликнула Дуня, встретив меня у двери. — Платок выкупили!

Не дожидаясь ответа, она подбежала к Пелагее.

— Надень, — попросила Дуня.

— Дома-то зачем? — проворчала Пелагея.

— Просто надень, — повторила Дуня.

Пелагея поворчала, но спорить долго не стала. Сняла платок с гвоздя, встряхнула и повязала на голову. Дуня отступила на шаг, оглядела её сначала с одной стороны, потом с другой и улыбнулась.

— Красиво, — сказала она счастливо.

Пелагея поправила край платка и вернулась к своим делам. Дуня ещё несколько секунд смотрела на неё, после чего тоже отошла от стола.