Он на секунду нахмурился, будто вопрос показался ему лишним.

— Тебя. Курбатова.

Фамилия прозвучала вслух у того самого колодца, где ещё недавно от ведра Пелагеи отодвигали своё.

Я посмотрел на приказчика.

— А в книгу хозяин как меня запишет? — спросил я.

Тот пожал плечами.

— Про фамилию Голутвин ничего не сказал. Сказал: Курбатова звать.

Этого пока хватало. Приказчик оглянулся на женщин возле колодца, затем подошёл ко мне на пару шагов и заговорил тише:

— Из Москвы вторую половину назад везут. Ту, что до тебя ещё отправили. Никанор со ствольщиками третий день не разговаривает. Хозяин спрашивает: к Петрову дню успеешь?

Вот, значит, что имел в виду Голутвин, когда говорил: "Мне из Москвы второй раз товар назад не нужен". Про вторую половину заказа он тогда промолчал.

— Когда будет здесь? – спросил я.

— Что будет? – приказчик слегка завис.

— Вторая половина заказа, – пояснил я

— Дня через два. Может, через три.

Я прикинул. Две партии вместо одной. Первую уже пытались исправлять напильником, вторую ещё предстояло посмотреть. До Петрова дня оставалось не так много времени, а исправленные ружья нужно было не просто сложить в ящики — их ещё требовалось доставить обратно. При этом колодки лежали в одном цехе, стволы делали в другом, а мастера третий день не разговаривали друг с другом.

Рук у Голутвина хватало. Не хватало другого. Одной меры, которой поверят обе стороны.

Я сунул руку за пазуху и достал заготовки. Все эти ночи у горна теперь наконец оправдывались. Если бы я пришёл к Голутвину сегодня с пустыми руками, сначала пришлось бы искать металл, ковать, выводить форму. Потом добираться до льежского ружья и только там снимать окончательный размер. Эти два куска железа давали мне несколько дней — как раз их у Голутвина уже не было. Приказчик посмотрел на них:

— Это что?

— Мера, — ответил я. — Недоделанная, но верная.

Он протянул руку, а я убрал заготовки обратно за пазуху:

— Смотреть там будете.

Приказчик хмыкнул, но спорить не стал. За моей спиной скрипнула дверь, и на пороге стояла Пелагея. Видимо, телегу Голутвина она тоже узнала. На приказчика почти не смотрела.

— Под своей фамилией? — лишь спросила Пелагея.

— Звали Курбатова, — ответил я.

Она кивнула и больше ничего не спросила.

Приказчик перевёл взгляд с неё на меня.

— Так что хозяину сказать?

— Скажите хозяину: у него есть два цеха и хорошие мастера, но нет одной меры, которой поверят все, — ответил я. — Я дам ему такую меру, и ружья уйдут в срок.

Глава 8.

Утром я снова стоял в конторе Голутвина. С прошлого посещения здесь почти ничего не изменилось. На столе лежала та же конторская книга, рядом — золотые часы. Льежское ружьё по-прежнему висело на стене за спиной хозяина.

В прошлый раз оно осталось лежать поперёк чистой строки. Теперь Голутвин макнул его в чернильницу и принялся писать.

— Курбатов, — сказал он, не поднимая головы. — Так и пишу.

— Так и пишите, ваше степенство, — ответил я.

Перо заскрипело по бумаге. Я стоял с другой стороны стола и смотрел, как появляется фамилия. В книге Сушкова я её уже видел. Там рядом с ней стояли годы, недоимка и то немногое, что Пелагея успела внести. Здесь графа была другой. То же слово, та же бумага, такие же чернила. Только теперь Курбатов числился работником.

Голутвин дописал строку, но перо не отложил.

— И тут же припишу, — сказал он, не отрываясь от книги. — Обе московские партии на Курбатове. Чтобы после не искали, с кого спрашивать.

— Пишите, — не спорил я.

Перо снова заскрипело.

— Ты не спеши радоваться. Спрашивать будут с тебя.

— Я и не радуюсь, ваше степенство, — серьезно ответил я.

На душе было спокойно. Теперь на сборах я смогу доказать, что в мастерской работает Курбатов, а не какой-то Тимофеев. Но радоваться действительно было рано. Два года фамилия Курбатовых стояла в книгах рядом с долгом и старой заводской историей, которую я пока знал только с чужих слов. Теперь к ней добавлялось моё собственное дело.

Я неделю бил кувалдой, чтобы не отказаться от этой фамилии. С сегодняшнего утра её можно было испортить уже самому.

Если московские ружья не уйдут вовремя, никто не станет вспоминать, что Никанор два месяца спорил со ствольщиками, а первую половину партии отправили ещё до моего появления. В книге останется простая запись: обе партии поручены Курбатову. И срок он сорвал тоже сам. По крайней мере, теперь спрашивать будут за мою работу.

Голутвин закончил писать и промокнул строку.

— Теперь о деле. Жалованье — помесячно. Сколько, я тебе сказал. Верстак получишь у окна, там сейчас пусто. Железо для мерок и переделки бери со двора, но приказчику показывай, что унёс. Чтобы потом не оказалось, что ты мне полсклада в калибры извёл.

— Хорошо, – покладисто ответил я.