Требовать большого задатка или долю с партии было рано. Причину я нашёл, но пока не исправил здесь ни одного ружья и не изготовил ни одной мерки. Перегни я сейчас — Голутвин передаст мои слова Никанору и выставит меня за дверь. Мне требовалась не разовая награда, а точка опоры: постоянная работа, свой верстак и возможность доказать свои конструкторские навыки. А скромная разовая плата лишь закрыла бы часть недоимки и назавтра оставила бы меня без работы. Жалованье, место и железо закрывали всё сразу: и сход, и то, что будет после него.

— Шесть рублей в месяц, — сказал Голутвин. — Расчёт по последним числам.

Я быстро прикинул: до октябрьского схода успею получить четыре полных жалованья — двадцать четыре рубля. После уплаты двенадцати рублей сорока восьми копеек останется одиннадцать рублей пятьдесят две копейки. Даже если часть уйдёт бабушке с сестрой, на еду и мелкие расходы, недоимку я закрою с запасом. Впервые с того утра у Сушкова цифры сошлись. Не «может быть», а обычный расчёт.

— Договорились, — ответил я.

— Вот и славно, — сказал Голутвин.

Голутвин подтянул к себе конторскую книгу:

— Завтра с утра приступаешь. Никанору скажу, чтобы дал всё, что попросишь. Только если испортишь мне хоть одно ружьё, вычту.

— Если испорчу я, — уточнил я.

Он посмотрел на меня и ухмыльнулся:

— Уже торгуешься?

— Уточняю. — поправил я его.

— Это у вас, у шабровских, теперь так называется?

Я не ответил, да и не требовалось. Голутвин открыл книгу на чистой строке, взял перо и макнул в чернильницу:

— Как писать?

Вот теперь фамилию прятать смысла не было.

— Иван Курбатов, – ответил я.

Перо замерло над бумагой. Голутвин поднял голову.

— Как ты сказал? — переспросил он.

— Курбатов, — повторил я.

Взгляд хозяина изменился:

— Тимофея сын?

— Тимофея. — кивнул я.

Голутвин медленно положил перо поперёк книги.

— А у ворот чего фамилию не назвал?— спросил он.

— Иначе до ящиков меня бы не допустили, — ответил я.

Уголок его рта дёрнулся:

— Стало быть, сам всё понимаешь.

— Понимаю, почему меня не пустили бы, — сказал я. — Не понимаю, что изменилось сейчас.

Голутвин откинулся на спинку стула.

— Фамилию Курбатов в Туле помнят, — объяснил Голутвин. — Появится она в бумагах на мои ружья — жди убытка.

Я посмотрел на раскрытую книгу. Строка оставалась пустой.

— Мою работу вы видели, — напомнил я.

— Видел. Потому и нанимаю, — ответил хозяин.

— Тогда в чём дело? – спросил я.

— В том, что ружья я продаю не тебе. – Он постучал пальцем по книге: — Мне второй возврат из Москвы не нужен. Ни из-за брака, ни из-за слухов. Никанор поворчит и перестанет: он видел твою работу. А московский купец увидит в бумагах «Курбатов» и вспомнит только рваный ствол.

Голутвин снова взял перо:

— Запишешься под другой.

Я пока ничего не ответил. На столе так и лежало одно из возвращённых ружей — первое, тугое. Стволы после проверки поставили обратно, но закрывать его никто не стал. Возле казённого среза темнело клеймо. "Голутвинъ".

Два года назад клеймо моего отца признали негодным. Теперь мне предлагали жалованье, которого хватило бы закрыть недоимку, место у верстака, железо и возможность осуществить всё задуманное. Цена — чужая фамилия в книге.

Я перевёл взгляд с пустой строки на клеймо «Голутвинъ». Чужое имя открывало мне ворота уже сегодня. Моё могло их захлопнуть.

Голутвин держал перо наготове. Теперь выбор был за мной.

________________

Друзья, поддержите Ваню лайками! 👍 Каждая ваша отметка помогает книге продвигаться, находить новых читателей и приближает героя к его большой цели — создать ружьё, которое изменит будущее русской армии! Спасибо каждому за поддержку! ❤️

Глава 7.

Перо так и висело над чистой строкой. Голутвин не спешил его опускать, моему молчанию оставалось лишь превратиться в согласие. На столе между нами лежало раскрытое ружьё — то самое, что закрывалось туго. Возле казённого среза темнело "Голутвинъ". Чуть дальше — часы, всё ещё циферблатом вверх.

Купец перевёл взгляд с меня на книгу.

— Иваном Тимофеевым запишу, — сказал Голутвин. — И отца не обидишь, и мне лишних разговоров не будет.

Лазейка была неплохая. Во всяком случае, для него.

— Отца звали Тимофеем, ваше степенство, — ответил я. — Но на ружьях он ставил «Курбатовъ». Именно это клеймо и признали негодным.

Перо чуть качнулось в пальцах, но бумаги не коснулось.

Иван Тимофеев получал всё, ради чего я сегодня перешёл Упу. Жалованье. Место за верстаком. Железо, которое не придётся выискивать на отвале. До октября оставалось достаточно времени, чтобы закрыть недоимку и подойти к сходу без чужого долга за спиной.

Только начинал всё это не Иван Тимофеев. Ни одна колодка, выверенная его руками, не могла исправить того, что два года назад записали за Курбатовым. Можно было сделать десяток хороших ружей, потом сотню, но если в книге возле них будет стоять другое имя, старое клеймо от этого чище не станет.