Оставался третий: свести партию без меня не удастся, и Голутвин позовёт снова. Я перебрал в памяти ружья на столе. На крюках едва ли не половины уже были свежие следы напильника. Металл снимали, пытаясь посадить стволы глубже. Где сняли лишнее, обратно напильником уже не вернёшь. Придётся ставить ось толще либо наращивать крюк и пригонять заново — каждый раз под определённый размер.

Знание причины ещё не делало две мастерские одной. От этого колодочники и ствольщики не начинали работать по одной мере. В моей прежней жизни причину брака находили за неделю, а партию потом лечили полгода — пока у обоих участков не появлялся один и тот же калибр. Здесь вдобавок против Голутвина работал еще срок. Ружья охотничьи, покупателю они нужны к сезону: к Петрову дню товар уже должен лежать там, где его будут продавать. Каждый день спора работал на меня. Значит, скорее позовут.

Я поморщился. В расчётах мне всегда больше нравились числа. "Скорее" — это не "наверняка". И если я ошибся, платить за разницу между ними предстояло не только мне.

Над головой загрохотали сапоги. Сначала прошли двое, потом сразу несколько человек. Послышались голоса. Завод отпускал людей по домам. Я поднялся, отряхнул штаны и полез обратно к дороге. Теперь можно было возвращаться.

Дома я успел только умыть руки. Пелагея уже поставила на стол миску, Дуня возилась возле печи, когда в дверь постучали. Три тяжёлых удара. Без суеты и просьбы впустить. Так стучал только Шабров.

Пелагея замерла на мгновение, потом вытерла руки о передник:

— Входи, Пров Игнатьич.

Шабров переступил порог, снял шапку.

— Здравствуй, Пелагея.

Сказал он это тем же особым тоном, каким говорил с ней в прошлый раз. Не как мастер с семьёй подручного и не как чужой человек. Мне он ничего не сказал. Прошёл к столу, достал из кармана небольшой узелок и положил передо мной. Монеты глухо стукнули о доски.

— Твоя доля со сдачи, — сказал Шабров. — Считай.

Я развязал узелок и разложил монеты на столе. Два рубля сорок копеек. До требуемых Сушковым двенадцати рублей сорока восьми копеек не хватало ещё десяти рублей восьми копеек. А ещё ведь нам надо было на что-то жить.

Я пересчитал деньги ещё раз. Ошибки не было: именно столько мне и полагалось. Шабров ничего не удержал за уход посреди дня, не вычел за свечи, ночной верстак или потраченное на меня время. Но и лишней копейки не добавил. Наш счёт был закрыт до последнего гроша. Другого эта точность задела бы сильнее, чем если бы Шабров начал кричать. Меня же она полностью удовлетворяла.

— Сходится, — сказал я.

— У меня всегда сходится, — ответил Шабров. — Без железок.

Я поднял на мастера глаза. Он стоял напротив, держа шапку обеими руками.

— В артели ты больше не числишься, — сказал Шабров. — В обед ушёл, к концу не пришёл. А куда ходил — мне ложевщик голутвинский раньше тебя сказал.

Значит, до Заречья новость добралась быстрее меня.

— Ходил, — ответил я. — Под другой фамилией не пошёл.

Шабров посмотрел мне в лицо. Молчал он всего секунду. Может, две. Но дольше, чем требовалось для ответа.

— Это твоё дело, — сказал Шабров. — А у меня тебе места больше нет.

Он уже повернулся к двери, но остановился.

— И ещё. Ефиму я из-за твоих железок урок урезал, — добавил он, не оборачиваясь. — Потерянное им время тоже на свой счёт запиши.

Ефим. Тот самый, который ещё недавно собирался перекладывать печь, теперь расплачивался временем за мои скобы. Решение принял Шабров, не я. К тому же скобы вернули артели часть заработка, который она уже считала потерянным. Своим долгом я это не считал. Это была несправедливость старшого.

Шабров надел шапку и взялся за дверь.

— Пелагея, коли дров не станет — девчонку пришли, — сказал он. — Только не его.

И вышел.

Я смотрел на закрывшуюся дверь. Шабров уже говорил, что заступился за Ваньку один раз и второго не будет.

— Голутвин, значит, — задумчиво произнесла Пелагея.

Я повернулся.

— Голутвин, — подтвердил я. — Брал к себе. Под чужой фамилией.

Она ничего не сказала сразу. Посмотрела поверх моего плеча, туда, где под образами стояла пустая укладка отцовского клейма.

— А ты не пошёл, — сказала она.

— Не пошёл, — кивнул я.

Пелагея медленно села на лавку.

— Твой отец тоже хотел вернуть фамилии доброе имя, — тихо сказала Пелагея. — Только не успел.

— Я успею, — ответил я.

Узелок всё ещё лежал на столе.

— Пусть пока полежат, — сказал я. — Завтра отнесу Сушкову. Обещал заплатить с первой же сдачи.

Пелагея кивнула. Что значило обещать деньги обществу, объяснять ей было не нужно. Два года она сама носила Сушкову столько, сколько могла. Сестра посмотрела на монеты и ничего не спросила.

— А завтра ты куда? — спросила Дуня.

— Сперва к Сушкову, – ответил я, подумав. – Потом к Акиму.

— Он работу даст? — захлопала ресницами сестра.

— Узнаю, — ответил я.