В моей прежней жизни клеймо контролёра ставили на узле не для красоты. Оно означало простую вещь: если что-то случится, всегда известно, с кого спрашивать. Деталь без такого клейма в сборку не шла, даже если сама по себе была годной. Я сам недавно говорил, что детали фамилия безразлична. От своих слов я не отказывался. Железу действительно всё равно, кто держит напильник. Только в октябре на сходе будут разбирать не колодку, а Курбатова. И если сын Тимофея Курбатова сам записался под другим именем, объяснять потом, что сделал это ради заработка, будет поздно. Я собственными руками подтвержу то, что за меня уже решили остальные: эту фамилию лучше прятать.

Я опустил взгляд на свои руки. Всё, чем я успел обзавестись здесь, когда-то было ненужным. Обломок напильника, куски железа для проб, металл на скобы. Подбирал с земли, вытаскивал из отвала, переделывал и снова пускал в работу. С фамилией так не выйдет. Новую из обрезков не сделаешь.

— Клеймо на стволах оставляйте своё, — сказал я. — Я не за ним пришёл. Но в книге пишите: Иван Курбатов. Если моя фамилия принесёт вам убыток, удержите его из жалованья.

Голутвин прищурился.

— Ишь ты. Снова торгуешься, — усмехнулся он.

— Вы сами сказали, что моя фамилия вам в убыток, — напомнил я.

— Сказал, — подтвердил Голутвин.

— Значит, у этого убытка есть цена.

Несколько секунд купец молча смотрел на меня, затем покачал головой.

— Не в деньгах дело, — объяснил он. — Болтать о тебе всё равно будут: слободу не заставишь замолчать. Но если с меня спросят, я раскрою книгу, а там — Иван Тимофеев. Мне нужна не тишина, Курбатов. Мне нужна запись.

Я посмотрел на чистую строку в журнале. Он боялся моей опороченнной фамилии не по глупости. Здесь, где готовое ружьё ещё слишком часто проверяли глазом, рукой и чужим словом, фамилия сама становилась частью проверки. Московский купец не станет разбирать колодку и лазить по ней циркулем. Зато вспомнит, чьё имя однажды уже стояло рядом с плохим железом. Тишину Голутвин купить не мог. Зато мог купить себе правильную строку в книге — такую, которую не страшно показать, если кто-нибудь спросит.

— Под другой — или никак, — сказал Голутвин и положил перо.

— Тогда никак, — ответил я.

Он не рассердился. Даже бровью не повёл. Взял часы, щёлкнул крышкой и убрал их в карман жилета. Семь минут, которыми он недавно так веселился, закончились вместе с нашим первым разговором.

— Вольному воля, — сказал Голутвин. — Никанор причину теперь знает. С остальным и без тебя сладит. Ты сам говорил: теперь сделает.

— Партию переберёт, — ответил я. — А свести колодки со стволами ему нечем.

— У Никанора циркулей полный ящик, — отмахнулся Голутвин.

Я промолчал. Полный ящик циркулей был и не нужен: хватило бы одного, если бы его показанию одинаково верили и колодочник, и ствольщик. Такого циркуля у Никанора не было, и я мог сказать Голутвину об этом. Но причину он уже получил даром. Второй подарок делать не стоило.

— Значит, всё? — спросил я.

— А чего ещё? — Голутвин пожал плечами. — Передумаешь — дорогу знаешь.

Вот теперь стало понятно окончательно. Он не выставлял меня за дверь и не пытался дожать. Купец просто оставил цену на столе и ждал. Видимо, рассчитывал, что несколько дней без заработка сделают то, чего не сделала его фамилия в книге. Возможно, сделают. Только ждать мог не один он.

Я развернулся к двери, но перед выходом ещё раз посмотрел на стол. "Тугое" ружьё всё ещё лежало раскрытым. Часы исчезли в жилете Голутвина. Перо осталось поперёк конторской книги. Он не записал "Иван Тимофеев". Но и строку не зачеркнул. Такие люди дверью не хлопали. Они ждали, пока предложенная цена либо упадёт, либо вырастет. Оставалось выяснить, кто из нас первым вернётся к этому столу.

Обратно через Упу я шёл медленнее. Не потому, что торопиться было некуда. Как раз наоборот — теперь торопиться следовало. Просто домой раньше обычного часа возвращаться не стоило. Пелагея увидит меня посреди рабочего дня и спросит, что случилось. А отвечать мне пока было нечем.

За мостом я свернул с дороги и спустился к воде, нашёл сухое место возле опоры, сел и вытянул ноги. Требовалось спокойно свести исходные данные. Работы у Голутвина я не получил. К Шаброву после сегодняшнего похода возвращаться тоже не стоило. До осеннего схода оставалось около четырёх месяцев. Из имущества — две скобы за пазухой, спрятанный под половицей обломок ствола и фамилия, ради которой только что пришлось отказаться от жалованья. Ещё я знал, что именно произошло с партией Голутвина. Последнее пока стоило дороже всего остального.

Я подобрал камешек и бросил в воду. Вариантов исхода было три. Первый — Никанор справится сам. Причину он теперь знал. Если этого окажется достаточно, я проиграл. И отчасти заслуженно: причину отдал даром, а работу продать не сумел.

Второй — Голутвин решит, что возиться с партией дороже, чем потерять заказ. Заплатит, сколько положено за срыв, и забудет про московские ружья. Для меня результат тот же, что и в первом варианте.