— Про ружья на торгу слышал, – пояснил Сеня. – А ящики сам видел.

Я заглянул в окно мастерской. Шабров стоял ко мне спиной.

— За напильник ты мне ещё должен, — напомнил Сенька.

— Помню, — ответил я.

— А это будет второй должок, — добавил Сенька.

— Выгорит — рассчитаюсь за оба, — пообещал я.

Сенька кивнул и исчез так же быстро, как появился.

"Одни туго идут, другие болтаются". Будь все тугими, я искал бы одного виноватого — кривой шаблон или чью-то руку. Когда в одной партии и туго, и с зазором, а мастера при этом клянутся каждый своей меркой, дело обычно не в руках.

Колодочники на ствольщиков, ствольщики на колодочников — эту картину я знал наизусть. В прошлой жизни её называли войной цехов: каждый приносил на разбор свои замеры, у каждого всё сходилось, контроль подписывал оба протокола, а изделие не собиралось. Причина обычно пряталась не в деталях и не в руках мастеров, а между цехами — там, где размер, заданный одним, должен был совпасть с меркой другого.

И ещё одно: Голутвин уже заплатил за эту партию, а теперь платил снова — за обратную дорогу и сорванный срок. Ему требовался не ещё один подручный, а человек, способный найти причину брака и предотвратить новые убытки. И требовался немедленно!

Я вернулся к работе. До обеда оставалось меньше часа. Когда мастера начали откладывать инструмент, по мастерской почти сразу потянуло хлебом и луком. Кто-то достал завёрнутый в тряпицу кусок сала. Федька уселся прямо на край верстака.

Я вымыл руки, но есть мне всё равно было нечего. Снял с двери кафтан и надел его, проверил скобы за пазухой и вышел. Никто не попытался меня остановить. Оставшегося обеденного времени хватало, чтобы перейти Упу и добраться до Голутвина. Возвращаться вместе с остальными к верстакам я уже не собирался.

Уйти к чужому хозяину и не вернуться после обеда означало самому оборвать то, что Шабров пока не оборвал вслух. Если Голутвин выставит меня за дверь, назад я приду перебежчиком, не пригодившимся и там. Ещё и мастеру, который утром решился воспользоваться моими скобами, придётся отвечать перед Шабровым.

Безопасного пути не осталось. Здесь мне больше не давали работы. Там я мог получить её благодаря собственной голове. Выбор был рискованным, но всё-таки выбором — и я его сделал.

До моста удалось добраться быстро. На середине Упы рядом глухо загрохотала телега, и, когда я пропустил её к Заречью, слобода осталась за спиной, а впереди начинался город.

Голутвина искать не пришлось. Сенька объяснил дорогу достаточно точно, да и сам двор оказался из тех, которые не прятали. Над широкими воротами висела вывеска: "Поставщикъ Двора Ихъ Императорскихъ Высочествъ". Под ней, прямо во дворе, стояли ящики. Несколько уже вскрыли, доски крышек прислонили к стене. На остальных темнели печати и московские надписи.

Я вошёл и увидел, что здесь работали иначе, чем у Шаброва, да и двор был больше. Через него таскали доски, у навеса разгружали уголь, из открытой двери доносился стук. Возле ящиков двое снимали солому с ружей и складывали её прямо под ноги.

Колодки, по словам Сеньки, делали одни мастера, стволы — другие, а впервые соединяли их лишь на сборке. У Шаброва несходство обнаружили бы тут же и исправили за соседним верстаком. Здесь каждый отвечал за свою деталь, но за то, чтобы две детали сошлись, не отвечал никто.

— Эй!

Я остановился. Ко мне шёл мужчина лет тридцати пяти в жилете, с карандашом за ухом. В одной руке он держал какие-то бумаги:

— Кто таков?

— Иван. Из Заречья. — ответил я.

— Иванов у нас пол-Тулы. Фамилия? — спросил он.

— Ивана хватит, – сказал я.

Он прищурился. Фамилию я не назвал намеренно. В Туле её помнили, и пока что она открывала мне только двери наружу.

— Чего надо? — спросил приказчик.

Я кивнул на московские ящики.

— Из-за них пришёл, — ответил я.

Приказчик посмотрел туда же:

— А тебя кто звал?

— Никто. — ответил я.

— Тогда ступай, откуда пришёл.

Через двор в этот момент проходил мужчина с охапкой ореховых заготовок. Лицо показалось знакомым. Я видел его на нашей улице несколько раз, но имени не знал. Он тоже меня узнал.

— Ты же шабровский? — окликнул работник.

— Шабровский, — подтвердил я.

Мужчина перевёл взгляд с меня на московские ящики. Ничего не сказал и пошёл дальше. Этого хватило, чтобы понять, что к вечеру моё отсутствие перестанет быть только отсутствием.

Приказчик проводил его взглядом.

— Шабровский, значит? — переспросил он.

— Пока, — ответил я.

— Тогда что ты здесь забыл? Мест нет, — сказал приказчик.

— Места не прошу, – сказал я.

— Так чего просишь? — прищурился он.

— Ничего.

Приказчик опустил бумаги:

— Ты ради этого через реку шёл — ничего не просить?

— Я пришёл сказать, почему вернули ружья, – сказал я.

Карандаш за ухом приказчика качнулся, когда тот склонил голову.