Шабров перевёл взгляд на две стопки. Отказать он мог. Но тогда выходило, что половину партии забраковали, а выяснить, чем эти замки отличаются от принятых, никому не интересно. Он взял три замка из левой стопки, положил передо мной, затем добавил три из правой.

— Смотри, — разрешил Шабров.

Именно этого я и ждал. За Ковригиным стояли казённый шаблон и журнал, у Шаброва — только глаз да слово мастера. Продолжать спор значило ставить под удар всю артель. Я же предлагал проверить решение приёмщика — без открытой ссоры и лишнего риска.

— Благодарю, — ответил я.

Я придвинул замки ближе. Скобы остались за пазухой: сейчас они только помешали бы.

Первый замок я поставил на ребро и провёл пальцем по тому месту доски, которое недавно проверял Ковригин. Затем приложил рядом второй, за ним третий. Разница была небольшой, но теперь глаз её уже замечал. Мне требовалось не доказать, что мой размер правильный. О моём размере здесь пока вообще никто не знал.

Я взял один из принятых замков, приложил его доской к забракованному и совместил края.

— Дайте шаблон, — попросил я у Ковригина.

Приёмщик сделал вид, будто не услышал, и только крепче прижал ладонь к карману.

— Ты своим глазом мерить собрался? — спросил Шабров.

— Нет, Пров Игнатьич, — ответил я. — Тем же шаблоном, которым Ковригин только что проверял замки.

— Ещё чего, удумал! Шаблон казённый, — нехотя произнёс Ковригин. — Нечего его по рукам пускать.

— Не развалится, — отрезал Шабров. — Давай сюда кругляш свой. Раз он один на всех, пусть при всех и покажет.

Ковригин помедлил, переводя взгляд с него на меня. Отказаться теперь означало признать, что собственной мере он доверяет лишь в своих руках. Приёмщик вынул из кармана латунный шаблон и протянул мне.

— Держи. Только не попробуй испортить, сопляк.

Я проверил все шесть замков тем же шаблоном и тем же движением, которым несколько минут назад работал Ковригин. После каждой проверки переставлял замок. Постепенно вместо двух стопок перед нами выстроился ряд — от самой узкой доски к самой широкой.

Я указал на два замка, стоявших почти по краям.

— Эти два вы приняли, — сказал я Ковригину. — Хотя разница между ними больше, чем между вот этими.

Я перевёл палец на соседние замки: один принятый, другой забракованный.

Ковригин недовольно поджал губы и выхватил у меня пластину. Приложил её сначала к принятому замку, затем к забракованному. Кромка легла одинаково.

— Переставил их? — резко спросил приёмщик.

— Нет, ваше благородие, — спокойно ответил я. — Проверьте остальные.

Отмахнуться Ковригин уже не мог. Казённый шаблон только что дал два разных ответа на глазах у всей артели, а писарь ждал, что заносить в журнал.

Приёмщик повторил проверку. Потом ещё раз, уже медленнее и сильнее прижимая шаблон. Результат не изменился. Он передвинул два замка, словно всё ещё надеялся, что их просто перепутали, и заново осмотрел ряд. Писарь замер с пером над журналом. Мастера молчали.

Почему так вышло, я пока не понимал. Изношенная кромка могла сместить границу допуска, но не объясняла, почему более узкие доски порой браковались, а более широкие принимались. Оставался другой, куда менее приятный вариант: Ковригин мог прикладывать шаблон по-разному, добиваясь нужного ему результата. Зачем приёмщику намеренно браковать годные замки — отдельный вопрос. Его я оставил на потом. Пока важнее было то, что Ковригин собственными руками подтвердил противоречие.

— Чего ты хочешь сказать, сопляк? — процедил приёмщик, не выпуская шаблона.

Можно было объявить его меру негодной и окончательно загнать Ковригина в угол. Но тогда он стал бы защищать уже не шаблон, а самого себя. Мне требовалось вернуть замки на проверку, а не унизить приёмщика перед артелью.

— Проверяли вы правильно, ваше благородие, — сказал я, давая ему выход. — Значит, дело может быть в самом шаблоне. Латунь мягкая, от постоянной работы кромку могло подмять. Сперва поверить его надо, а потом пройти замки заново.

Ковригин провёл большим пальцем по краю пластины. Потом поднёс её ближе к глазам и осмотрел на свет.

— И правда мягкая, — нехотя признал он. — Видно, кромку подмяло.

Усмешки на его лице уже не было, но и прежней злости поубавилось: предложенное объяснение снимало вину с него и перекладывало её на изношенный инструмент. Ковригин повернулся к писарю.

— Браковку по этим десяти пока не закрывать, — распорядился приёмщик. — Шаблон поверим и пройдём всю партию заново.

Писарь поднял перо над журналом, так и не закончив запись.

Три недели мои расчёты и проверки оставались только моими. Теперь сомнения в точности приёмки возникли у всей артели. Признание Ковригина мне не требовалось: браковку десяти замков приостановили, а всю партию должны были проверить заново. Пока этого было достаточно.

Ковригин поспешил спрятать шаблон в карман. Шесть замков по-прежнему стояли перед нами в ряд. Никто не решался их тронуть.