— Поверим, — повторил Ковригин. — Только дело не в одном шаблоне.

Я промолчал, ожидая продолжения.

— Образец у мастера есть, — произнёс приёмщик и покосился на Шаброва. — Бери да повторяй точь-в-точь. Тогда никакой шаблон не страшен. Верно, Пров Игнатьич?

— Верно, — отозвался Шабров. — На то мастер и мастер.

Теперь я понял, куда Ковригин вёл разговор. Он подсовывал мне не своё собственное утверждение, а то, на чём всю жизнь стоял Шабров: хороший мастер способен повторить образец одним глазом и рукой.

Ловушку я видел. Проще всего было согласиться со старшóй и сохранить его расположение. Но тогда при следующей приёмке всё повторится: Ковригин приложит очередную мерку, назовёт разницу браком, а артель снова потеряет часть заработка. Шабров должен был понять: мера нужна не против мастера, а против произвола приёмщика.

— Хороший мастер сделает годную деталь, — сказал я. — Но точь-в-точь образец всё равно не повторит.

Шабров медленно повернул ко мне голову:

— Чего не повторит?

На губах Ковригина появилась едва заметная усмешка. Ссориться со мной самому ему теперь не требовалось.

— Размер, Пров Игнатьич, — пояснил я. — Две детали могут одинаково хорошо работать, оставаясь немного разными. Вопрос не в полном совпадении, а в допустимой разнице.

Лицо Шаброва потемнело. Ещё минуту назад он поддерживал меня против приёмщика, а теперь услышал в моих словах сомнение в собственном мастерстве.

— Ты думай, прежде чем языком молоть, — повысил голос старшой.

— Я и думаю об артели, — спокойно ответил я. — Пока допустимая разница не установлена заранее, любую деталь можно объявить браком. И платить за это будете вы.

Это рассердило его ещё сильнее. Шабров взял со стола замок и с силой положил передо мной:

— Вот доска. Вот образец. Хороший мастер сделает такую же.

— Похожую сделает, — возразил я. — Совсем такую же — нет.

— Не сделает — переделает, — отрезал Шабров.

— Переделает, — согласился я. — Но небольшая разница всё равно останется.

— Не останется! — рыкнул старшой.

— Тогда скажите, Пров Игнатьич: до какой разницы замок ещё годен, а после какой его уже следует браковать? – спросил я.

Шабров на мгновение замолчал.

Ковригин уже не скрывал довольной усмешки и даже отступил на полшага, освобождая нам место. Он решил, что столкнул нас лбами. Зря. Я спорил не с мастерством Шаброва, а с правом приёмщика единолично решать, какая разница считается браком.

Я взял ближайший замок и провёл пальцем по краю доски:

— Металл после обработки может повести. Напильник тупится. Рука снимает то чуть больше, то чуть меньше. Даже мастер, не допустивший ни одной ошибки, не сделает две доски совершенно одинаковыми. Да это и не требуется, если обе исправно работают.

— На то мастер и нужен, чтобы делать одинаково! — упрямо возразил Шабров.

— Насколько одинаково? — спокойно уточнил я. — На волос? На половину волоса? Где заканчивается годная работа и начинается брак?

Шабров замолчал, сверля меня взглядом.

— Вот это и нужно определить заранее, — продолжил я. — Не ловить один-единственный размер, который рукой всё равно в точности не повторить, а установить две границы. От сих до сих — годно. Вышло за одну — мало, за другую — много.

— А кто эти границы положит? — спросил один из мастеров.

— Сам замок, — ответил я.

Мастер нахмурился, не поняв.

— Берём доски, которые входят на место без дополнительной пригонки и при этом не болтаются, — пояснил я. — Находим наименьший и наибольший годный размер. Вот вам две границы. По ним и делаем меру.

— Опять железка, — недовольно произнёс Шабров. — И она будет решать, хороший перед ней мастер или плохой?

— Не мастера она проверяет, Пров Игнатьич, — ответил я. — Деталь.

— Деталь из рук мастера выходит, — отрезал он.

Я не стал объяснять дальше. Именно здесь мы с ним и расходились. Для меня размер существовал отдельно от человека, который его получил. Если деталь укладывалась между двумя границами, мне было безразлично, кто держал напильник — лучший мастер завода или ученик. Если не укладывалась, фамилия тоже ничего не меняла.

Для Шаброва, похоже, такой отдельной вещи вообще не существовало. Был мастер, его глаз, рука, опыт. И ответственность за то, что вышло из-под этой руки.

Сорок лет он учился делать точно, а я за несколько минут объявил, что самой этой точности недостаточно.

— Ты двадцать шестой год помнишь? — спросил Шабров.

Он придвинул к себе замок и, не дожидаясь моего ответа, продолжил:

— Государь Николай Павлович тогда на завод приезжал. Ружья смотреть. Велел взять готовые, замки с них снять да перемешать. Чтобы никто не знал, где чей. Потом обратно ставили.

Шабров говорил уже не мне одному. Мастера слушали. Даже Ковригин перестал изображать, будто занят.