Он замирает. Затем медленно его хватка ослабевает – не сразу, а с ошеломленной заминкой – прежде чем он сдается и целует меня в ответ, будто не может остановиться.

Это наш первый поцелуй после медового месяца. Но я слишком занята, пытаясь не потерять сознание, чтобы насладиться им как следует, делая резкие, отчаянные вдохи носом, пока мы целуемся.

Его рука задерживается на моем горле, но теперь она лишь обхватывает, поддерживает вместо угрозы, в то время как другая рука обхватывает мою талию, притягивая меня к нему, будто ему нужно чувствовать мое тело рядом. Внезапно всё превращается в огонь и давление, это становится слишком невыносимым, и я с громким вздохом отрываю свой рот от его губ. Моя грудь тяжело вздымается, когда кислород лавиной устремляется в лёгкие.

– Ты безумна, – выдыхает он в мои губы, прижимаясь лбом к моему. – Ты должна бежать от меня.

Я вцепляюсь пальцами в его окровавленную рубашку, все еще тихо задыхаясь. – Но я не бегу, – шепчу я. – Я не боюсь тебя, Ромео.

Он смотрит на меня со смесью изумленного благоговения, темной похоти и чего-то, что опасно похоже на нежность. Он выглядит так, будто хотел бы снова задушить меня и поцеловать в тот же миг. И, черт возьми, я хочу этого. Я хочу всего – и нежного, и грубого. Каким бы он ни решил меня одарить, я приму это. Я просто хочу его. Точка.

Я люблю его.

Осознание поражает меня, как молния, внезапное, озаряющее, и абсолютно ужасающее. Я люблю этого опасного, сложного, окровавленного мужчину, и пути назад нет.

Прежде чем я успеваю осознать всю глубину того, в чем я только что призналась себе, его рука снова сжимается на моем горле – на этот раз не перекрывая доступ воздуха, а лишь с достаточным давлением, чтобы напомнить мне, кто здесь главный.

Только он не главный. Больше нет. Мы оба это знаем.

Он толкает меня назад, и мой пульс отвечает ему, как барабан, когда мои ноги перебирают в обратном направлении.

– Я ничей, блядь, Ромео, – цедит он.

Затем он разворачивает меня, пока я не оказываюсь прижатой щекой к стене, хлопок моего бюстгальтера сплющивается о прохладную штукатурку, а чувствительные соски покалывают от трения.

Одна рука прижимает мой затылок, в то время как другая скользит вниз, дергая за молнию. Шорох эхом разносится в тишине, и я вздрагиваю, когда ткань расходится и прохладный воздух касается моего позвоночника.

Затем он стаскивает мое платье вниз и, одним движением, которое кажется отработанным, застежка моего бюстгальтера расстегивается. И вот так я обнажена, прижата к стене и уже дрожу от желания.

Затем он делает шаг назад, и я рискую взглянуть назад, как раз чтобы увидеть холодную сталь в его руке. Пистолет. У меня падает сердце, даже когда пульс взлетает, потому что, по-видимому, мое тело еще не поняло разницы между ужасом и желанием.

– Это то, что я использовал бы, чтобы убить того ублюдка, – говорит он ровно. – Но это было личное, поэтому я не стал. Хотя я отнял много жизней.

Дуло касается основания моего позвоночника, и я ахаю, когда острый, заряженный электричеством озноб проходит по моему телу от холодного поцелуя металла. Он медленно ведет ствол вверх, проходя по каждому позвонку, будто ведет мысленный обратный отсчет.

– Он все еще заряжен, блядь, – хрипит он, голос грубый и низкий за моей спиной. – Одно случайное движение моего пальца – и тебя не станет. Вот так просто.

– Ты никогда не причинишь мне вреда. – Я не знаю, откуда у меня уверенность. Вот убийца у меня за спиной с заряженным пистолетом, а мои бедра липкие от возбуждения, сердце бешено колотится. Потому что я знаю — так же твёрдо, как то, что я дышу: он скорее причинит вред себе, чем мне. Это знание на уровне инстинктов, которое я даже не подвергаю сомнению.

Пистолет скользит выше, холодный и несгибаемый у моей шеи, пока дуло не касается моего виска. – Все еще уверена? – Его дыхание шевелит волоски на моем затылке, и я замираю, прикрывая глаза.

– Тогда стреляй. Если сможешь. Рискни. – Еще больше влаги сочится из моей сердцевины, когда я прижимаюсь к пистолету, мой пульс бешено колотится, когда его резкий вдох достигает моих ушей. Проходит секунда, затем две... три.

Затем – щелк. Пустой барабан щелкает громче любого выстрела.

Я вздрагиваю от звука, всплеск адреналина и жара пронзает меня, когда я оглядываюсь на него. Он действительно нажал на спусковой крючок. Моя сердцевина сжимается, и я сжимаю бедра вместе.

Он подходит вплотную, грудью к моей спине, прижимая меня к стене. – Все еще уверена? – выдыхает он мне в ухо.

Я поворачиваю голову достаточно, чтобы встретить его взгляд через плечо. – Если бы там действительно были пули, ты бы никогда не нажал на спусковой крючок, – тихо говорю я. – Ты не можешь причинить мне вред, Ромеро. Ты не посмеешь.