– Черт! – Я вскакиваю на ноги, как раз когда она понимает, какую впечатляющую ошибку совершила. Она яростно мяукает в панике, барахтаясь, разбрызгивая воду повсюду, в том числе и на меня.

– Что я говорила тебе о том, чтобы думать головой, прежде чем действовать? – рявкаю я, хватая ее за шкирку – единственный безопасный способ справиться с мокрой, перепуганной кошкой, не будучи исцарапанной, – и вытаскиваю ее из воды.

Она обвиняюще мяукает мне в лицо, убежденная, что этот бардак каким-то образом моя вина. Типично. Я качаю головой и бегу в дом через заднюю дверь с ее мокрой, дрожащей тушкой, прижатой к моей такой же мокрой рубашке.

Наверху, в ванной, я заворачиваю ее в пушистое полотенце, затем включаю фен, установив на холодный режим. Как только я начинаю направлять теплый воздух на ее влажную шерсть, она превращается из злого мокрого гремлина в урчащего ангела, ее глаза закрываются в блаженстве, когда она начинает урчать.

– Посмотри на себя. Такая драматичная особа, – бормочу я, но улыбаюсь, несмотря на себя.

Она полностью пристрастилась к фену – я обнаружила это во время ее первого купания, и теперь это стало частью нашей рутины. Избалованная принцесса никогда не хочет, чтобы баловство заканчивалось. К счастью для нее, у меня есть целый день, чтобы баловать ее до потери пульса.

Внезапный пронзительный звон моего телефона прерывает наш сеанс. Я выключаю фен – к явному недовольству Леди Хитклифф – и убираю его в ящик, прежде чем она успевает получить какие-то опасные идеи о его исследовании и пораниться.

– Просто подожди, ваше величество, – говорю я избалованному котенку, направляясь к тумбочке, чтобы взять телефон.

Неизвестный номер, но в последовательности цифр есть что-то знакомое. Когда я отвечаю, я понимаю почему. – Алло?

– Лени, какого черта? Я пыталась дозвониться до тебя последние двадцать минут. – Бри. Моя бывшая соседка из Браунсвилла. Я узнаю этот гнусавый, покровительственный голос где угодно.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я, уже боясь ответа; Бри никогда не звонит с хорошими новостями.

– Это способ разговаривать с обеспокоенной соседкой, которая пытается оказать тебе услугу? Которая отчаянно пыталась дозвониться до тебя двадцать минут, чтобы дать тебе информацию, которую тебе нужно знать?

Комок растет в горле, потому что я просто знаю, о ком речь. Мой голос выходит почти шепотом. – Что случилось?

– Твоя... мать здесь. По соседству. И устраивает настоящее представление перед твоим бывшим домом, – цедит она, голос самодовольный. – Думала, ты должна знать. – Затем она вешает трубку, оставляя только гудки в моем ухе.

Мои глаза зажмуриваются.

Черт.

Я смотрю вниз на Леди Хитклифф, которая смотрит на меня своими умными янтарными глазами, будто чувствует перемену в моем настроении. – Черт возьми, Леди. Что мне с ней делать? – Но есть только одно, что можно сделать. Всегда есть только одно, что можно сделать, когда речь идет о моей матери. – Оставайся здесь, сладкая. Я скоро вернусь.

Я отправляю сообщение Дину, который всегда наготове с Майбахом, который теперь практически мой, поскольку Ромеро начал использовать свой гладкий внедорожник для каких-то таинственных дел, держащих его подальше от дома. Затем, проведя рукой по волосам, я направляюсь к выходу из спальни, убедившись, что дверь приоткрыта достаточно, чтобы Леди могла воспользоваться своим лотком в случае необходимости.

Дин уже подъезжает, когда я добираюсь до подъездной дорожки. Я даже не жду, пока он выйдет, чтобы открыть мне дверь; я сажусь сама. Он уже знает пункт назначения из моего сообщения, поэтому я просто откидываюсь на сиденье, сердце колотится, когда мы покидаем комплекс Ромеро.

Что за представление на этот раз устраивает мама?

Мой разум лихорадочно перебирает все более ужасающие возможности, пока мы петляем по пробкам Бруклина. Если она вернулась в старый дом вместо того красивого дома, который Ромеро купил для нее и Итана, значит, она снова начала употреблять. Она так хорошо держалась со дня нашей свадьбы. Что бы Ромеро ни сказал ей на следующий день после того, как она ударила меня, это держало ее трезвой несколько недель, и я начала верить, что на этот раз все может быть иначе.

Глупая я.

Как только мы въезжаем в Браунсвилл, знакомая волна тревоги давит на меня. Я сажусь прямее, глядя на потрескавшийся асфальт и разрисованные граффити почтовые ящики, комок в горле становится туже, чем ближе мы подъезжаем к старому дому.

Когда машина замедляется, Дин оглядывается. – Мы приехали, мэм.

Я безмолвно киваю и выхожу. И вот она – невозможно не заметить. Раскинувшись звездочкой на хрупкой траве перед нашим старым домом. В одном белье. Грязь размазана по бедру. Наполовину сожженная сигарета свисает между пальцев.

Ее глаза открыты, но стеклянны, зрачки расширены. Она в отключке.