Конечно, она замечает, ведь моя дочь не по годам мудра – ей девять, но кажется, что все тридцать. Я всегда был с ней предельно откровенен. Мягок, но честен. Она знает, что ее мама сделала плохой выбор, и именно поэтому мы больше не вместе. Естественно, я не вдавался в подробности, учитывая, что она еще слишком мала, чтобы полностью осознать реальность нашей ситуации. Она не знает, что такое «измена» – по крайней мере, я на это надеюсь. Иначе это означало бы, что она знает, что такое секс, а я, боже, к этому не готов.

Но она знает, что ее мать поступила плохо. И что со мной иногда бывает не все в порядке.

Я не могу избавиться от чувства вины за то, как это на нее влияет. Хоть я и не виноват, я часто думаю, не слишком ли это тяжелое бремя для нее. В конце концов, нас только двое, а она всего лишь третьеклассница.

Сразу после того, как мы разъехались, Катрина переехала из нашего родного города в Северном Иллинойсе в Теннесси к своей матери и забирает нашу дочь на летние каникулы и зимние праздники. Это… требовало привыкания. Она была хорошей мамой для Саммер, но после того, как произошли определенные события, ей было лучше уехать из города.

Я считаю, мне повезло, что не приходится случайно с ней сталкиваться, и, в общем, скатертью дорога.

Саммер иногда упоминает ее, после того как гостит у нее какое-то время. Я заставляю себя слушать, борясь с искушением заткнуть уши, как ребенок в детском саду. Мне не хочется слушать о том, как хорошо себя чувствует Катрина, но я не могу запретить дочери говорить о матери.

Поэтому я в курсе, что у Катрины есть сожитель по имени Аллан, который часто пахнет капустой, и у Аллана есть маленький сын Мейсон от предыдущих отношений. Не уверен, как я отношусь к тому, что какой-то сожитель крутится вокруг моей дочери, но, кажется, они счастливы.

Ура Катрине.

Выдавливая пугающее количество сиропа на свои вафли, я вспоминаю, что Саммер задала мне вопрос.

— Я думаю о том, как позже надеру тебе задницу в «Марио Карт».

Ее улыбка не затрагивает глаз. Это лишь дань вежливости – она видит меня насквозь. Это улыбка «мне девять, но кажется, что тридцать».

— Я знаю, что ты думал о ней. Все в порядке.

Проклятье. Я ненавижу это. Я ненавижу, что Катрина сделала это с нами. Я ненавижу, что Саммер растет в неполной семье. Я ненавижу Бенджамина Гранта за то, что он сунул свой член туда, куда не следовало, и больше всего я ненавижу то, что так сильно ненавижу.

Я чувствую, как поднимается кровяное давление от пробуждения Мести, и ненавижу то, что она находится в одной комнате с моей дочерью.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Я смотрю на свою малышку и подавляю в себе это чувство. Саммер – единственное, что движет мной, кроме мести. Она – мой свет, мое солнышко, моя надежда… иногда мне кажется, что я нуждаюсь в ней больше, чем она во мне. Ее мать сделала собственную дочь жертвой своих эгоистичных решений, а эта потрясающая маленькая девочка этого не заслужила.

— Бомба правды? — спрашиваю я.

Это наш способ растопить лед, когда нужно скинуть тяжесть с души.

— Всегда, — кивает Саммер, откладывая вилку, чтобы уделить мне все свое внимание.

Я дожевываю свои пересахаренные вафли и откидываюсь на спинку стула, балансируя на задних ножках. Сцепив руки за головой, я вздыхаю.

— Я думал о ней. Я думаю о ней все время, — признаюсь я. — Я думал о том, как она ненавидела готовить. Помнишь, как она неделю каждый день заказывала пиццу, когда я был в Балтиморе на конференции менеджеров? Она боялась даже вскипятить воду.

Саммер хихикает над воспоминанием. Это было всего за несколько месяцев до того, как наш мир рухнул.

— А помнишь тот единственный раз, когда она вскипятила воду и забыла выключить конфорку? — продолжаю я. — В доме еще несколько дней воняло, как в зоне токсичных отходов.

Точно. Мы даже воду вскипятить моей жене не доверяли.

Бывшей жене, — мысленно поправляю я себя.

Снова хихиканье.

— Она до сих пор заказывает много пиццы, — замечает Саммер. — Аллан не умеет готовить так хорошо, как ты.

На короткое мгновение я уношусь куда-то далеко и надеюсь, что Саммер этого не заметит.

Конечно же, она замечает. Она всегда замечает.

— Она кажется счастливой… от этого тебе лучше или хуже?

Хуже. Определенно хуже.

— Я рад, — говорю я дочери, выдавливая улыбку. — Ешь, зайка. На десерт у нас мороженое с кусочками печенья.

Зайка и булочка. Это мои прозвища для нее. Когда Катрина была беременна Саммер, мы называли ее нашей булочкой в духовке, и это просто прижилось.

К тому же, она милая, как зайка.

Саммер запихивает в рот огромный кусок омлета, когда на горизонте маячит перспектива получить мороженое. После того, как мы заканчиваем и стол убран, я сдерживаю свое обещание и надираю ей задницу в «Марио Карт».