— Они поженились всего за месяц до рождения Оливии… ей было два месяца, когда с ним произошел несчастный случай. — Он с сожалением качает головой. — Джози овдовела после трех месяцев брака. Осталась одна с младенцем на руках всего в двадцать один год. Можешь себе представить?

Пиздец. Я знал, что это была ужасная ситуация, но представить себе Джози, едва вышедшую из подросткового возраста, только-только создавщую семью… а затем лишившуюся всего этого вот так…

В груди ноет, сердце разрывается от боли за другого человека, чего со мной уже давно не случалось. Я вдруг осознаю, как долго был полностью поглощен собственной болью. У меня перехватывает дыхание, я не нахожу слов.

Но с Бенджамином Грантом такого не бывает, ему всегда есть что сказать.

— Когда я встретил ее, она и Оливия жили в дерьмовой двухкомнатной квартире, которую она едва могла оплачивать. Джози и ее муж были, по сути, еще детьми, так что никакой страховки жизни не было… как и семьи, чтобы помочь ей.

Мое горло сжимается.

— Это ужасно, — говорю я, и мой голос звучит так же натянуто.

Он кивает.

— Эта девочка рвала задницу, пытаясь обеспечить их обеих.

Бенджамин снова наполняет свой бокал и протягивает мне бутылку. Подняв руку в знак отказа, я смотрю через плечо на окно кухни, где Джози наводит порядок.

— Никогда бы не подумала, что она через все это прошла, — произношу я с восхищением. Это предназначается только ей, даже если она не может меня услышать.

— Ммм, — мычит он. — Она хорошо это скрывала, даже тогда. В этом она упряма. Я узнал через друга, что ей едва хватало денег на еду, что объясняло, почему она была худой, как щепка. — Он взбалтывает виски, затем снова чешет подбородок. Блядь, почему все, что он делает, такое… громкое? — Итак, я выяснил, где она живет, и привез ей продукты.

Он оставляет это предложение висеть в воздухе, словно я должен поздравить его или типа того. Словно он не пытался залезть к ней в трусы. Мудак. Я выливаю последние капли виски себе в рот.

— Значит, ты все-таки пришел ей на выручку, — выдавливаю я. — Бьюсь об заклад, она была благодарна.

Проклятье, здесь нет такого количества алкоголя, чтобы я мог вежливо выдержать этот разговор, а мне еще нужно ехать домой на машине.

Его скрипучий смех заставляет меня вздрогнуть.

— Вряд ли. Она не была заинтересована в моей благотворительности. Не хотела иметь со мной ничего общего. К тому же, она думала, что я пытаюсь залезть к ней в трусы.

Умная девочка. Я смотрю на него краем глаза, приподняв бровь. Он замечает, что мой бокал пуст, и снова предлагает бутылку, но, как бы мне ни хотелось прикончить всю эту чертову дрянь, я ставлю бокал на столик, чтобы избавиться от искушения.

— То есть я бы не отказался, если бы мне сделали такое предложение, — усмехается он. — Но мои намерения были в основном чисты. Однако она на это не купилась. Потребовалось много усилий, чтобы убедить ее в обратном. — Он вытаскивает розу из вазы на столике, шипы срезаны, и вертит стебель в пальцах. — Я просто не мог выбросить ее из головы. Она была похожа на сломанного ангела.

Как, блядь, мило. Я отказываюсь отвечать ему – меня не интересует его прекрасная история любви, учитывая, что у меня была своя собственная, пока не появился он.

Но он и не ждет ответа. Этому человеку просто нравится слушать самого себя. Он продолжает крутить розу, постукивать по бокалу, прочищать горло. Кажется, все его действия направлены на то, чтобы вывести меня из себя.

— Я узнал, что розы для нее – символ любви, — говорит он, указывая цветком в руке на кусты. — Поэтому я оставлял по одной под ее дверью каждый день на протяжении месяцев. В конце концов, я убедил ее позволить мне отвести ее на ужин. — Бенджамин опускает глаза на свой бокал, словно изучая его содержимое. — В центре, рядом с моим офисом, есть маленькая мексиканская кантина. Ей очень понравилось это место.

Я сжимаю подлокотники кресла, чувствуя, как меня захлестывает новая волна ярости. Я, блядь, знаю это место…

И теперь мне нужно решить, что делать: быстро уйти или совершить тяжкое преступление с применением насилия. Я прочищаю горло, упираюсь руками в колени и начинаю подниматься.

— Что ж, Бенджамин, мне пора…

— Мы сильно изменились за последние несколько лет… Наверное, так бывает. Но я бы отдал что угодно, чтобы вернуть те первые дни, до того, как… — Он выдыхает, оставляя свое признание незавершенным. Я замираю, внимательно изучая его, пока он тоскливо смотрит через окно на Джози, его глаза затуманены алкоголем и меланхолией. Я сажусь обратно. Как бы мне ни хотелось разбить эту бутылку виски о его голову, он намекает на вещи, которые могут пойти на пользу моему делу.

На вещи, которые я хочу услышать.

— Что изменилось? — Я пытаюсь контролировать свой тон, сохраняя его нейтральным, но для моих собственных ушей он звучит слишком нетерпеливо.