Она спускается по зеленой горке, улыбаясь и кутаясь в пуховик. Я легко ловлю ее, подхватываю на руки и кружу, целуя в висок. Саммер вырывается из моих объятий и идет к качелям, а я сажусь на ближайшую скамейку.

Мои мысли возвращаются к Катрине, потому что в последнее время они всегда возвращаются к ней. Теперь она снова работает, берет дополнительные смены в ресторане, чтобы компенсировать отпуск. Я надеялся, что привычный график поможет ей снова почувствовать себя нормально, но за последние пару недель ничего толком не изменилось. Если уж на то пошло, то из-за того, что она теперь вне дома, она стала еще более отстраненной, когда возвращается.

Мои попытки достучаться до жены натыкаются на каменное сопротивление и апатию. Наши отношения… натянуты. Это я еще мягко сказал. Она эмоционально отсутствует.

Я понятия не имею, что сделать для нее – для нас, – но никогда не перестану пытаться.

В последние несколько ночей игнорировать дистанцию стало еще сложнее. Катрина спит на диване, утверждая, что заснула за чтением, но никакой книги не видно, а я даже не помню, когда в последний раз видел Катрину читающей. Я могу лишь догадываться, что она не хочет спать со мной в одной постели.

Я планирую сегодня после ужина поднять тему семейной консультации, потому что чувствую, что вариантов у меня больше нет. Ни на что другое она не реагирует. Попытки прикоснуться к ней или заговорить только вызывают раздражение, а когда я даю ей пространство, кажется, что я отталкиваю ее еще дальше.

Я в тупике.

Проходит двадцать минут, а я все так же бесцельно наблюдаю за тем, как приходят и уходят дети. Родители гоняются за малышами по высохшим участкам травы, а солнце то появляется, то скрывается за быстро бегущими облаками. Саммер подбегает ко мне, когда я, погруженный в свои мысли, наблюдаю за любопытной белкой. Мне всегда было интересно, как белки умудряются спрыгивать по стволу дерева вниз головой и не падать.

Саммер садится рядом со мной на скамейку, и я отбрасываю случайные мысли.

— Тебе весело? — интересуюсь я, наблюдая за тем, как на ее невинном личике отражаются разные эмоции. Я смотрю на россыпь веснушек на переносице и гадаю, не будет ли их становиться все больше с каждым годом.

Саммер медленно кивает, моргает и смотрит на ту же белку, которая привлекла мое внимание.

— Что-то не так, зайка? — У нее всегда все было написано на лице – для родителя это очень удобно, потому что она ничего не может от меня скрыть. А сейчас я никак не могу отделаться от чувства, что дочь хочет о чем-то спросить, но не знает как.

Она пожимает плечами.

— Не думаю.

Не думает. Попробуй еще раз, детка… это было совсем не убедительно.

Обняв дочь за плечи, я притягиваю ее ближе.

— Тебя что-то беспокоит? Ты же знаешь, со мной всегда можно поговорить.

Саммер прикусывает губу, на ее лице отражается борьба.

— Пап… что значит аборт?

Этот вопрос пронзает меня, как острие ножа.

Я чувствую, как из легких вырывается воздух, и это похоже на резкий вдох, возможно, даже на стон. Вдох шока, непонимания. Саммер поднимает на меня взгляд, замечая мою реакцию. Она поджимает обветренные губы, и тут же, кажется, жалеет о своем вопросе.

— Это что-то плохое, да?

— Я… — Я прижимаю ее еще крепче, надеясь убедить, что она не спросила ничего плохого, но сейчас… я лишился дара речи. Я не знаю, как объяснить такое. Я не знаю, почему она меня об этом спрашивает, или где она наткнулась на это слово. Мне хочется верить, что она услышала его в школе, но внутренний голос кричит мне, что это не так.

Мне кажется… мне кажется, я не хочу этого знать.

— Где ты услышала это слово, Саммер?

Она округляет глаза, как будто боится, что у нее будут неприятности.

— Все хорошо, зайка, обещаю. Просто скажи правду.

Она колеблется, ее голос тихий.

— Я… я слышала, как мама это сказала. Она говорила с кем-то по телефону. По-моему, с мужчиной. Она плакала и говорила о том, что сделала аборт. — Саммер сглатывает, на ее глазах наворачиваются слезы. — Из-за этого она в последнее время такая грустная?

Нет.

Нет, нет, нет. Эти слова крутятся у меня в голове, но я не могу их осмыслить. Я, наверное, ослышался. Она же не могла сказать…

До меня начинает доходить смысл сказанного.

Сначала эти слова проникают в мой мозг, который все еще не может их осознать. Затем они проникают в легкие, сдавливая их так, что я не могу дышать. Они проникают в мое сердце, и каждое слово, как удар молота, разбивает меня на части, дробит этот орган, пока я не чувствую, что оно вот-вот остановится.

Я тру грудь. Больно… я не могу дышать… я не могу…

Блядь.

— Ты в порядке, пап?

В глазах плывет, в голове туман.

Я не в порядке.

Кажется, я сейчас упаду в обморок, поэтому я встаю со скамейки и оглядываюсь по сторонам. Не знаю, что я ищу.

Слова оседают еще глубже.

Катрина…