Ее ладони разглаживают смятую ткань униформы, нижняя губа дрожит, когда я приближаюсь к ней. Потеки туши на скулах отчетливо видны.

Она закусывает губу, отводя от меня взгляд. Ее всю трясет.

Что-то не так.

Что-то очень, очень не так.

Меня подташнивает, и я даже не знаю почему. Ощущение надвигающихся плохих новостей заставляет секунды тянуться мучительно долго, пока я делаю к ней еще один шаг.

Грохот.

— Ой! Простите!

Саммер влетает на кухню, скользя по полу в своих носках с героями мультфильма «Холодное сердце». Хихикая, полная безграничной энергии, она, затаив дыхание, радостно приветствует свою мать.…

Затем замирает на месте, и улыбка исчезает с ее слегка веснушчатого лица.

— Мамочка?

Даже в таком юном возрасте… она все понимает.

— Иди в свою комнату, Саммер, — сухо произносит Катрина.

Воздух пропитан тишиной. Дочь не сводит глаз с Катрины. Мой взгляд мечется от одной к другой. Никто не двигается.

Я не знаю, что делать.

Румянец заливает щеки Катрины, ее кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Она сглатывает, выглядя так, будто вот-вот разрыдается.

А затем она взрывается.

— Я сказала, иди в свою комнату!

Саммер всем телом вздрагивает, когда яростный приказ отскакивает от кухонных стен. Она замирает на месте. Ее раненый взгляд переходит на меня, умоляя о помощи.

Но я лишился дара речи.

Катрина редко повышает голос в присутствии нашей дочери, не говоря уже о том, чтобы кричать на нее.

И без всякой причины.

Дыхание, которое я задерживаю, обжигает легкие. Мне нужно что-то сделать, что-то сказать… все исправить. Моя жена ломается на куски в кухонном проеме, и мне нужно подойти к ней, но глаза моей маленькой девочки растерянные, поэтому я стряхиваю с себя оцепенение и делаю шаг к Саммер. Я опускаясь перед ней на корточки и провожу руками вверх и вниз по ее напряженным рукам.

— Иди поиграй в своей комнате, зайка. У мамочки был плохой день на работе. — Я говорю тихо, как будто нахожусь в комнате, полной напуганных животных.

Глаза Саммер расширяются, наполняясь слезами.

— Все хорошо, — говорю я ей. — Я скоро позову тебя ужинать.

Она один раз кивает и делает шаг назад.

Затем разворачивается и убегает.

Услышав, как закрывается дверь ее спальни, я поднимаюсь на ноги, делаю глубокий вдох, собираюсь с духом и поворачиваюсь к жене. Внутри у меня все оборвалось – наверное, все рушится, – но я даже не понимаю почему. Я даже не…

Меня пробирает озноб.

Я медленно поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Катриной. Она прислонилась к стене, закрыв лицо руками. Ее плечи начинают дрожать, из груди вырывается всхлип.

Этого достаточно. Ее плач мгновенно вырывает меня из этого зловещего тумана.

Я преодолеваю расстояние между нами за долю секунды.

Притянув ее к своей груди, я обнимаю ее, мои губы прижимаются к ее макушке, пока она ломается. Ее приглушенные рыдания раздаются у меня под мышкой, тело обмякло. Если бы я не держал ее, она бы рухнула на пол у моих ног.

Боже… я не знаю, что делать.

— Поговори со мной, — шепчу я, обнимая ее за затылок и целуя в волосы.

Мгновение нависает над нами – мгновение перед тем, как я узнаю, что именно произошло с моей женой.

Затем холодок снова проносится по мне, и понимание оседает, как пелена ужаса.

Кажется, я знаю.

Кажется, я знаю, и я не хочу оказаться правым.

Я не хочу, чтобы она это говорила.

Не говори этого, Катрина.

Катрина шмыгает носом, ее дыхание учащенное и прерывистое. Наконец оно выравнивается, и на нее что-то находит. Усталость берет свое.

Поражение.

Нежелание решиться.

Она отстраняется на пару сантиметров, ссутулившись. Голова опущена. Рука прижата ко рту.

Другая рука лежит на животе, пальцы вцепились в рубашку.

Я не хочу этого слышать, но мне нужно, чтобы этот момент закончился. Мне нужно, чтобы она это сказала. Мне нужно знать, чтобы мы могли двигаться дальше.

— Катрина, — шепчу я.

Скажи это.

Она закрывает глаза… а затем произносит: — Я потеряла ребенка.

В то же мгновение, как слова срываются с ее губ, она оседает, падая на меня, ее пальцы впиваются в мою футболку. Ее лицо зарыто в мою грудь, пока другие слова вырываются на свободу – извинения, хрипящие, как наждачная бумага, и разбитые мечты: — Мне так жаль… Мне так жаль, Эван. Я… потеряла его.

Ее слова – это землетрясение. Цунами. Они вибрируют во мне в ритме ее всхлипов. Это удар под дых. Нож в сердце.

Разбитые остатки недостающего кусочка пазла.

Но сейчас речь не обо мне. Мне нужно собрать эти расколотые кусочки, осыпающиеся вокруг моей скорбящей жены, пока я не потерял способность собрать ее воедино. Ее колени подкашиваются, гравитация тянет вниз. Она падает, поэтому я крепко держу ее и позволяю ей упасть.

Я позволяю ей утянуть меня за собой.

Мы падаем вместе.