…да, блин… полиция, походу…

…прямо передо мной проявляется сморщенная рожа в капюшоне с гнилыми черными зубами. Страшный, как смерть, чувак… Не видно нихера. Ещё фонарь этот… сейчас он прижал его к своей груди, и свет под его полупрозрачной рожей в темноте, прям как в ужастиках…

– Ты чё тут делаешь? – рычащий голос. – Чё у тебя там?

– Ничего! Не твоё дело!

Мужик замечает лопату у меня в руке, всё это время её не выпускаю! Он отступает на шаг, всё ещё держа фонарь…

– А ты сам что здесь делаешь?

– Я местный пляжный мусорщик. Это мой обычный маршрут. Я каждую ночь сюда прихожу, ищу, кто чего забыл. За добычей, типа, – он показывает на пакет. – Это моё по праву, потому что я на этом пляже работаю!

– Ага, щас! Выкуси, пьянчуга неумная! Это я закапывал! Это моё!

– Так не пойдет! Я на этом пляже годами работаю! Все знают! Спроси про Бэгси, Бэгси Джексона, – мужик тычет себя в грудь, – это мой участок! Я здесь каждую ночь!

В какой-то степени, мальчишка-то прав. Ну я, короче, лезу в пакет и даю ему полтинник из пачки. Он смотрит на него, потом на пакет. – Многовато, – он суёт купюру обратно. – Я ж сопьюсь, такие деньжища. Есть у меня с этим проблемки, скажем так.

Да он вообще не врубается, мужик. Я машу перед ним пакетом. – А мне, ты думаешь, каково!

– Ну и отдавай тогда!

– Нетушки! Моё! Отвали

Я делаю шаг вперёд, он пятится, и начинает бормотать на каком-то странном языке, который я вообще не врубаю, и на меня прям зырит. – Maledicimus daemonibus! Expellimus eos ex hac terra!

Ну дела, чувак. – Ты чё творишь? Чё ты там городишь?

– Это латынь! Порчу на тебя, блядину, навожу!

– Ага, удачи, дурачок, – говорю я, поворачиваюсь и ухожу, оставляя этого котана бубнить себе под нос. Ну типа, я ему полтинник просто так предложил, ему многовато оказалось, а потом он вообще всё захотел! Что за люди. Вот терпеть не могу бычку и халявщиков, не, ну серьёзно. Я сваливаю с пляжа и возвращаюсь на главную дорогу.

Но порча, чувак, это уже перебор. Нельзя так с людьми. Мужик-то, наверное, просто дурачок безобидный, но ведь говорят же, что в древности пророки и всякие провидцы такие и были. Поступать так с тем, кто пытается дать тебе полтинник за просто так: да куда вообще катится этот мир.

Глава 29Рождение

Я пел ей о его страданьях –

Тяжёл и грустен был мотив,

Я показал любовь чужую,

Свою так проявив.

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

ПИЗДЕЦ…

Твою мать, малютка Доун, бедняжка, холодная и мёртвая в той паршивой кроватке… а что, если и эта малышка умрет… наказание за то, что я ушел… но я же не просил Лесли беременеть… малютка… синяя, мертвая… а эта, боже, она вчера даже не пиналась…

…а если Пенни-Сеф вытащат бездыханной из чрева Аманды… а если моя любовь умрет при родах… как Лесли передознулась с теми ублюдками из глазго… но говорят, она в порядке… а если Аманда выживет, но мы потеряем ребенка… да она ж ёбнется… господи, забери меня… забери меня нахуй отсюда…

Если коротко: я пиздец обосрался. Я не хочу здесь находиться. Что я здесь делаю? В чём, нахуй, смысл? ДА ЧТО ЗА ХУЙНЯ ЗДЕСЬ ТВОРИТСЯ?

Мэндс сидит, подпёртая подушками, лицо красное, взгляд бычий. Пухлая акушерка и медсестра её подбадривают, она пытается выдавить обитателя своего чрева…

Живи, Пенни-Сеф… ЖИВИ!

…Мама и Карлотта кружат вокруг кровати, как стервятники. Я распознаю поток бессмысленных клише, но, к счастью, мой мозг отказывается тратить время на расшифровку этой ерунды: я вижу лишь движение их резиновых ртов. Джослин, бывшая лучшая подруга Аманды, с жидкими сероватыми волосами, всё время на нервяке, смотрит на меня влажными, но жёсткими, оценивающими глазами. Её тонкая, гибкая фигура ярко контрастирует с потной одутловатостью Аманды

Кто я?

Что это?

Акушерка – это женская особь мерзкого, несущего только боль чудовища. Видимо, доверить это волшебное неземное событие можно лишь тому, кто искренне презирает человечество, чтобы жестоко низвести этот процесс до толкания и пихания, как при толчее в закрывающиеся двери вагона метро, следующего в лавку безумных мясников…

Боже, эта вонь скотобойни и параши…

Я не хочу быть женатым. И не хочу быть здесь. Я просто хочу, чтобы малышка, Пенни-Сеф, появилась на свет, без лишней суеты…

Давай, Пенни-Сеф, завязывай уже это всё. Пристрой меня уже в приличную школу, блядь…

Я смотрю на Аманду -с её жалкими складочками и пугающе вялым духом-она морщится от боли и обливается потом. Всё, что я могу – держать и сжимать её руку, пока уёбищная акушерка, чьё строгое, назидательное лицо меняется от холодной, гестаповской надзирательницы до приторной, жирной служанки. Она воркует:

– У тебя всё получится… давай, тужься…

– Ты сможешь, Клубничка-Невеличка, – это всё, на что меня хватило.