В конце пути, на земле верных, притаилось потенциальное минное поле. Больной опасался, что несмотря на все его мольбы хранить молчание о несуществующем выкидыше Аманды в телефонных разговорах с матерью – «пожалуйста, не напоминай об этом, она разбита» – итальянская матриарх не найдёт в себе силы сдержать эмоциональный порыв и разразится сострадательной истерикой ввиду трагической утраты бамбино.

Или моя старшая сестра под шафэ. Или младшая, под ешками. Или, что еще хуже, этот гнусный, злобный ублюдок, мой старик…

У Аманды заколоты волосы, на ней оверсайз-бомбер в расцветке тай-дай, жёлтые шарф и перчатки, и синие джинсы заправленные в высокие сапоги. Она тоже выглядела странно встревоженной; Больной даже удивился, насколько крепко она вцепилась в его руку на одной из станций между Хайбери и Кингс-Кросс.

Их места располагались напротив Кевина и Трины, глухонемой пары, с которыми они выпили по банке лагера, общаясь посредством блокнота. Больной смотрит на слабослышащих и не может отделаться от мысли: а как они вообще понимают, когда у партнёра оргазм? Он борется с искушением задать этот вопрос в следующей записке.

Тревога Больного проявляется в высоком темпе употребления алкоголя. Аманда же напротив, едва коснулась своего пива. И всё же, поездка проходит убаюкивающе спокойно. Расслабленный мягкий ритм поезда сгущается в паховой области Больного. К моменту выхода Кевин и Трины в Йорке, у него набухает нехилый стояк, и он пристально смотрит на Аманду, кивая в сторону туалетов. – Детка, я так сильно хочу тебя…

– Думаешь… – она понижает голос, окидывая взглядом оживленный вагон.

– Да, – взмолился он, расширив глаза.

Аманда приподнимает бровь и направляется в туалет. Он – за ней по пятам. Там довольно тесно, но возбужденные столь трансгрессивным моментом, они с энтузиазмом подстраиваются под обстановку, ведомые синхронным ритмом ударов и толчков поезда, несущегося по рельсам.

Наш вагон плавно режет пространство и скользит по рельсам в долгом, эротичном движении, а затем, в резонансе схлопывает нас. Мы с Амандой движемся в его ритме, вращаясь, как колеса, вибрируя, как рельсы и шпалы, плавно в своем собственном танце, и пульс его диктуется небесными силами…

…она взбирается на меня, глаза её источают божественную, эфемерную силу… рельсы гремят с нарастающей мощью… жесточайшее, громоподобное эхо… лошадиная мышечная стать её вагинальных стенок играет с моим членом, как ловкие пальцы на флейте, извергая из меня прекрасную мелодию… экстаз преследует нас… лупят сверхъестественные удары железных дорог этой мрачной, пост-индустриальной говённой страны, распроданной жуликами и ворами, доведённой до грубейшей, ошеломляющей безысходности. Но тем не менее, на этой бесплодной, враждебной земле, мы высекаем и обживаем переполненный чувствами уголок романтики… это победа, которую мы заслужили…

…ибо мы влюблены в луга, леса и горы, мимо которых несётся наш поезд, в ревущие моря под крутыми утесами, что он обнимает… и в землю, что всё это держит… какой бы мрачной и паршивой ни была жизнь снаружи, наша любовь остаётся сильной…

…угххх… да, сука, да…

Удовлетворенные поездкой, они плетутся обратно на свои места. Больной с приятным презрением ловит на себе завистливый, злобный взгляд нервного толстяка-продажника в костюме, потного, как залежавшийся в отапливаемом вагоне сыр, громко вопящего в телефон.

Тебе не познать любви. На вид ещё и за тридцатку не перевалило, но каждая мало-мальски приличная ебля в твоей жизни – а их, полагаю, можно по пальцам одной руки пересчитать – это уже история.

Завершение гулкого туннеля избавляет вагон от словесного поноса, что хлестал из коммивояжёра, побуждая его натужно, полусмущённо извиниться перед всеми за неисправность своего мобильника.

Рентон. В другой вселенной, где он не встретил меня, он был бы именно таким. Он украл у меня не просто деньги. Он похитил жизнь. Жизненную силу. Волю к добру.

Когда поезд пыхтя выезжает из Бервика и набирает ход пересекая границу, Аманду завораживает побережье. Домики проносятся мимо, её голова плавно следует за ними, поворачиваясь на несколько градусов. Больной смачно зевает и откидывается на спинку сиденья, наслаждаясь этим участком пути.

Я люблю Лондон, и я совсем не патриотичный шотландец, но если говорить прямо и без прикрас – Альбион по сравнению с Каледонией просто унылая, обшарпаная параша.

Всё.

Высказался.

Националистический зуд утолён.

Аманда чувствует, как внутри зреет тяжёлый, пугающий монолог, готовый вырваться наружу. Многочисленные репетиции оказались бесполезны; она решает просто выпалить всё и будь что будет. Наклоняется к его уху, нейтрально, шепотом произносит: – Я беременна, Саймон, – и готовится к реакции, ожидая либо замешательства, либо враждебности.

Ответ её удивляет.