И как же вовремя они ушли! Фабьенна возникает из ниоткуда и бежит по перрону мне навстречу. Выглядит сногсшибательно: чёрное каре с чёлкой, худое хрупкое лицо, алая помада. На ней длинное пальто и чёрные сапоги выше колена. – Сааааймоооон… – кричит она, обнимая меня. Стояк мгновенный, я бесстыдно прижимаюсь им к её плоскому животу, и крепко целую, пока не начинаю ощущать, как у неё закатываются глаза.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, она интересуется как прошла поездка. Рассказывает, что съехала от своего брата Марселя и теперь живёт отдельно, что звучит весьма многообещающе. Мы с Фабьенной познакомились на Эдинбургском фестивале. А потом я навещал её в Париже на флэте её брата. Она как-то говорила, что у её родителей есть дом на Корсике, но мы так туда и не съездили: всю неделю трахались в её студенческом общежитии рядом с Восточным вокзалом. А прошлой осенью она приезжала ко мне, в Лондон. Первоклассная ебля: мы как запрыгнули в постель, так и проеблись всё время, не вылезая. На тот момент мне это было нужно: Рентон как раз съебал с нашими деньгами, а я отказался присоединиться к отчаянному северному трио -Бегби, Спаду и Второму Призёру-и поклялся себе никогда больше не возвращаться в Лит. Но в очередной раз задумываюсь, что же я здесь делаю. Пока дело не дошло до ебли, меня сразу охватила лень, я почти сразу почувствовал, что Фабьенна немного навязчива и утомительна; напряженная, но в то же время какая-то тривиальная и раздражающая. Само её нутро делало всё, чтобы захлопнуть похотливые двери, которые открыл ее французский акцент.

Даже вонь солярки на вокзале не может заглушить лёгкий шлейф цветения и насыщенный коктейль из запахов ясеня, боярышника и каштана. Меня так и тянет поддаться этому трепету и выскочить на улицу, чтобы вдохнуть Город Света полной грудью. Но первым делом я хочу разобраться с этой пиздой. Мы садимся на пригородный поезд и отправляемся на юг, Фаби что-то возбуждённо тараторит, а я чувствую, что все больше отдаляюсь от Аманды. Это ощущается даже физически: жёсткое, гнетущее состояние разобщённости в кишках, словно меня разлучают с лучшей частью себя. Моё беспокойство нарастает, когда мы выходим на станции, которую иначе как Уэстер Хейлз 40 не описать, только без джамбо ебучих. Ну правда, некоторые местные экземпляры настолько явно лишены первичных человеческих качеств, что я почти ожидаю увидеть этот мерзкий бордовый шарф, покрывающий их плечи. Пока мы идём под монструозной эстакадой, над нами ревёт поток машин. По другую сторону дела обстоят ещё хуже. Стайки одичалых подростков гордо хмурятся, их взгляды прикованы к моей сумке. – Тут ночью опасно, – говорит Фабьенна, но её, похоже, это не слишком беспокоит. Я вспотел, как работник криклеву́дской биржи труда, который проходя мимо индийской закусочной вспомнил, что ему когда-то пришлось по душе карри, которым с ним любезно поделился Дэннис Нильсен 41. Во мне зародилось тягучее, сокрушительное разочарование: я-то мнил Фаби богатой сучкой, с родителями, у которых, якобы, второй дом на Корсике. Ан нет! Эта бикса – обычная дворовая лягушатница! Ёбаные французишки: эта аура гламурной софистики 42 преобладает даже в блядях из социального жилья! Мы добираемся до района, жесть как похожего на Бананы, только лишенного той самой характерной архитектурной изюминки. Изгибов, что делают дома на Кейблс-Уинд такими впечатляющими и всемирно известными.

Вила на Корсике, ебать меня в сраку!

Пока мы поднимаемся по исписанному граффити лестничному пролёту, она засовывает руку в задний карман моих джинс и сжимает ладонью мою ягодицу. Она, блядь, завладела моей задницей, и это так приятно. – Мой так гхада тебя видеть… Не могу ждать, чтоб… тгхахнуться…

Меня сотрясают позывы. – Oui. C’est acceptable pour moi 43.

Мы сосёмся, пока она старается вставить ключ в замочную скважину. Когда дверь распахивается, мои ноздри атакует едкая волна запахов: застоявшееся жареное хрючево, грязное бельё и окурки – эффект как от попперса. Этот едкий чесночный шлейф не в силах заглушить привычную вонь безалаберного быта, знакомую мне по некоторым литским жилищам семидесятых, типа как у Мёрфи, Хантеров и Коннеллов. Прерывая поцелуй, чтобы набрать ртом воздух, я осматриваю эту ебучую помойку. Повсюду разбросана одежда и залежалые обёртки от еды. Что-то тут стряслось, жопой чую. – Тебя ограбили?

– Да… – отвечает она, не поняв, что это вопрос, – ты можешь тгхахнуть меня в садницу… но только когда я кончу пиздой. – и тянет меня в спальню. Саму кровать удаётся разглядеть, только когда Фаби начинает наспех сгребать охапки одежды, наваленные на ней, отшвыривая их прочь, попутно сбрасывая свои сапоги. Подобная неряшливость вызывает во мне отвращение. Я осознаю, что после того, как мы поебёмся, лежать с ней в этой затхлой дыре будет просто невыносимо.

Но только после того, как поебёмся. – А мне нравится, как ты тут всё обустроила, – я прыгаю в кровать, срывая с себя одежду.