– Она уже бывала тут, – говорит Пиздёнка в Очках. Коренастая Пташка ощетинивается, с некой напускной уверенностью.

– Молодцом, – говорю я, похлопывая себя ладонью по внешней стороне бедра, – поднимались на Монмартр?

– Там потрясающе, – говорит Коренастая, заглотив наживку, – а я ей говорила, что туда обязательно надо сходить! – глаза засверкали на её милом личике. Возможно, я недооценил ее. Она бы сгодилась для политического перепихона. Cиськи гигантские.

– Она только об этом и твердила, ещё про тротуарные кафе и художников, – говорит Очкастая Пиздёнка. Я представил, как эти выдающиеся вперёд зубы обхаживают мою залупу, и почувствовал сигналы из нижней области тела.Звенящую секс-морзянку, расходящуюся по сухожилиям моего члена.

Минует часть формального знакомства. Затем Лидия – очкастая пиздёнка, и Эшли – коренастая пташка, принимаются обсуждать свой отпуск, и достают бутылку красного вина и три пластиковых стаканчика. Затем нарезают сыр аккуратными ломтиками и кладут на листы пергамента. Я высматриваю кошелёк в большой сумке, стоящей возле них, но замечаю лишь корешок книги «Критика чистого разума» Канта.

– Благодарю вас за гостеприимство, всё так цивильно, – провозглашаю я, скатываясь в шаблонную буржуазную банальщину. – Вино, сыр и приятная компания, – и поднимаю тост в их честь. В подобный момент какой-нибудь дилетант, вроде Коварного Рыжего Ублюдка, добавил бы что-то вроде: «таких прекрасных дам», и напрочь всё похерил бы. Но ключевое качество Уильямсона – самообладание, а главный секрет – своевременность. Толстушка Эшли улыбается, выглядит как маленькая застенчивая девчонка. А вот Лидия куда более осмотрительна, её не так-то просто раскусить. Я бы сейчас с удовольствием переспал с любой из них, поставив перед собой джентельменский спортивный норматив: затрахать обеих до блаженного изнеможения. Никогда нельзя расслабляться, заполучив дырку. Это убивает всё.

– Ну и откуда вы, девочки, будете?

– Из Мейдстона, – говорит Лидия. – Она учится в Кентском университете, в Кентербери, а я – в Ланкастерском.

– Ах… а я закончил философский факультет в Глазго, – сообщаю я им. Это, разумеется, наглая ложь, состряпанная в отместку Канту.

– Правда? Она как раз тоже на филфаке! – Эшли восторженно указывает на Лидию.

Птица меньшего полёта сбилась бы с толку. А я? Да ни за что. Сначала колеблюсь, стоит ли вкинуть фразу, которую как-то обронила Рыжая Крыса: «Я скорее левый гегельянец, чем ортодоксальный марксист». Это потребовало бы разъяснений, которые я скорее всего не вывезу, так что останавливаюсь на: – А я сразу ощутил в вас интеллектуальную глубину: быть может, дело в сыре и вине!

Моя реплика откликается довольно милым смешком и ироничной ремаркой от Лидии насчёт нашего «высокопрофессионального курса обучения». Это прям из той псевдоинтеллектуальной хуйни, которую Рентон обычно выдавал. Как правило, с таким понтом всякие уёбки строят из себя умудрённых жизнью старцев, заседающих в закрытом клубе викторианского Лондона. Я могу постоять за себя в интеллектуальном плане, но четверки в Литском аттестате по английскому, рисованию, математике и черчению нужно чем-то подкреплять. Так что я читаю запоем, в основном романтизм. Будь у меня машина времени, я бы как следует отъебал Мэри Шелли. В ходе разговора я выяснил, что девочки сняли квартиру в седьмом округе, на неделю.

Мы сходим на берег, проходим таможню и садимся на поезд до города. Эшли, несмотря на мои наигранные протесты, покупает ещё одну бутылку красного, и мы приговариваем её ещё до того, как поезд прибывает к Северному вокзалу. Беседа набирает обороты, но становится совершенно ясно, что ни одна из них не слаба на передок: придётся проявить чуткость в обольщении. Так даже лучше, ведь в этом-то и заключается настоящий кайф. Недели будет более чем достаточно, чтобы сыграть в долгую, так что лучше сохранять лёгкий и игривый тон. Я позволяю Эшли подтолкнуть меня к записи их парижского адреса в свой блокнот. А потом я вспоминаю об Аманде, и весь мой боевой настрой улетучивается. Мне не стоило подкатывать к этими девчонкам. Я должен быть с ней.

Нет, борись с системой.

Я прокашливаюсь, пока мы сходим с поезда. Далее идём по платформе, проходим через турникет и оказываемся в шумном, многолюдном здании вокзала. – Я вынужден настаивать на том, чтобы отплатить вам за гостеприимство, – я целомудренно целую Эшли в щёку, но тут же посылаю неоднозначный сигнал, положив ладонь на её пышное полужопие. Затем чмокаю Лидию в губы, они плотно прижаты к большим зубам, чтобы не позволить языку Уильямсона совершить несанкционированное проникновение. Ограничиваюсь тёплым рукопожатием. – Ещё увидимся.