Он смотрит на меня с недоверием, а потом начинает смеяться. – Да на хуй этого пидора!

Таблы начинают переть, и прям хорошо так: меня слепит, тело становится ватным. Световое шоу сносит башню. Часы вот-вот пробьют полночь, диджей убавляет музыку и начинает отсчет. Это эйфория; безумные объятья и удары воздуха, когда он снова погружает нас в транc, в такт грохочущему биту. Появляется Арьян, и вечеринка перетекает к нему в квартиру – ту самую, со стремянкой, ведущей к дыре в потолке. Я чувствую, что я здесь свой, что у меня есть глубокая связь с этими людьми, которых я почти не знаю. И что бы в жизни ни произошло, мы навсегда останемся друзьями. Ничего подобного я не чувствовал к своим друзьям дома. Связь – да, была, но я никогда не был уверен, что она вечна. Урок, который усваиваешь, когда перешагиваешь определённый возраст и переезжаешь в новый город: ты, оказывается, сам можешь выбирать себе друзей.

И ещё один, туда же, – экстази в корне меняет твоё отношение к незнакомцам. Тёлочку из отеля «Doelen», которую я узнал, зовут Мила. Мы танцуем и сосёмся. Потом, сидя с ней в углу, под кайфом, чувствуя запах ее волос, её гладкую голландскую кожу, я просто воспаряю в небеса – Просто чтоб ты знал, – предупреждает она, – у меня есть парень.

– А он счастливчик, – говорю я, – но сейчас я чувствую, что и мне должно повезти, – я приближаю свои губы к её за новой волной блаженства.

Когда мы отстраняемся, я внезапно вспоминаю Больного, Спада, Второго Призёра и Франко в порыве огромной привязанности. – Парень… да у меня у самого их несколько, – смеюсь я, – дома, в Шотландии.

Интересно, что ждет их в 1988 году?

Глава 9Давление нарастает.

И шелковый, печальный, робкий

шелест пурпурных штор

пугал меня – наполнял меня

диким ужасом, который я раньше

представить не мог…

– Эдгар Аллан По

Оно всегда было рядом. Он чувствовал, как оно надвигается. Это нарастающее давление. Эта безудержная жажда разрушения. Это шло с улиц, которые он снова начал патрулировать после отбывания срока за тяжкие телесные. Но это шло и изнутри – этот гул в теле, неистовый, неумолимый, прекрасный. Нервы натянуты. Взгляд настороженный. Во рту вечно сухо. Он пытался это осмыслить. Иногда, сквозь туман своего замешательства, он мучительно близко подбирался к полному пониманию. Именно эти моменты частичного осознания терзали Фрэнка Бегби, принуждая его проклинать подрывную силу той энергии, что заключила его в свой злосчастный медвежий капкан. Выписывали ему билет в один конец до зала суда, а оттуда – в тюремную камеру.

И когда на его пути возникали проблемы, он был только рад этому. Он никогда не ощущал себя более живым, чем в тот миг, когда всё замирало в холодной тишине, кровь успокаивающе стыла в жилах, пока голос его оппонента неумолимо стихал, глаза наливались паникой и отчаянием, а он с ледяным спокойствием предвкушал грядущее уничтожение. Даже констатация собственной смерти из их уст звучала как мольба: «Пожалуйста, не убивай». В вихре этого пьянящего гула, Бегби почувствовал привкус металла во рту, пока ускорял шаг, двигаясь вверх по Уок, засунув руки в карманы своей куртки, слишком лёгкой для столь пронизывающей стужи. Прохожие скорее подумали бы, что он пытается сбежать от холода, а не от своих испепеляющих мыслей.

Джун Чизхолм сообщила ему о своей беременности и что второй ребёнок должен родиться летом. Он лихорадочно пытался вспомнить их последнюю близость, и его удовольствие, не облегчение, пришло быстро, отчаянно: это случилось сразу после его освобождения, перед Рождеством. Ребёнок должен быть его. Этот вывод не принёс никакой радости, это был лишь ещё один шар на цепи прикованный к его лодыжке. И когда стены мира пытались сомкнуться вокруг Фрэнка Бегби, он отвечал на это просто – пробивал в них дыры. Он съехал к матери, чтобы залечь на дно, но она, вместе с его младшей сестрой Элспет, не давала ему покоя.

Он вышел на прогулку, была суббота, день клонился к вечеру, – время, которое Бегби считал особенно изобилующим на возможности для насилия. На улицах было полно потенциальных жертв, часть из которых гуляла ещё с вечера пятницы. Многие из этих парней уже дошли до той восхитительной кондиции, когда дерзость сливается с невменяемостью, – идеальное топливо для его хаотичных всплесков. На углу Лондон-роуд он замечает Лобстера – человека, которого презирают все посвящённые футбольные хулиганы города из-за его манеры жестикулировать обеими руками с понтом «ну давай, подходи», но убегать, если дело может дойти до драки. – Лобстер, ты хули тут забыл?

– Да вот, жду Дэсси К и Аби…

Дэсси Кингхорн и Крис Аберкромби, пацаны ровные. Пиздюки, конечно, но порядочные. – И где они?

– У Джо Пирса, – говорит Лобстер с некоторой тревогой, указывая вниз по улице, осознавая, что спокойная вечерняя попойка превращается во что-то более неопределённое.