Что ж, прошлая неделя была довольно прорывной. И в любви, и в работе дела идут как по маслу. Сначала нужно навести привычный порядок, а потом найти в себе смелость его разрушить. И вот я сижу за столом, привинченным к палубе, в унылом баре судна, которое пыхтя пересекает Ла-Манш. Держу в руках мобильник, который выдал мне Лоуренс. Прошлогодняя модель Nokia Mobira Cityman, выданная мне с грубым предупреждением: – Если ты собрался мотаться за пределы этой чёртовой страны, у меня должна быть связь с тобой.

– Он во Франции ловит?

– Да, но звонок влетит в копеечку, так что это на крайний случай, усёк?

Мне это даже на руку. Не хотелось бы оказаться на электронном поводке этой престарелой королевы 38, отслеживающей каждый мой шаг.

И пока я сижу здесь с чашкой совершенно непригодного для употребления кофе, поверхность которого колышется от вибрации судна, я размышляю о том, насколько великолепны технологии! Скоро можно будет доехать прямым рейсом на поезде из Лондона в Париж. Ты только представь! Французы и британцы, прорубаются сквозь девственную плеву туннеля, чтобы пожать друг другу руки! А пока – вонючее, ржавое ведро, на последнем издыхании, с трудом преодолевает бурный пролив. Уёбкам на верхней, люксовой палубе подают еду и напитки. А тут только орущие дети и тупорылые гопники, даже более-менее приличной пиздятинки в помине нет. Смотрю, как бестолковая тёлка размазывает шваброй по полу кофейную лужу, и вспоминаю, как и сам маялся этой хернёй на рейсах Харидж – Хук-ван-Холланд. С Коварным Рыжим Ублюдком.

Рентон.

Мы натворили столько весёлой хуйни. Делали друг друга сильнее в этом холодном, бездушном мире. Ломали его убогие правила. Они называли это бессмысленным вандализмом, а мы называли это эмоциональным вандализмом: этот захватывающий грохот бьющегося стекла, когда брошенный тобой кирпич начисто крошит витрину магазина, он дополняется приглушёнными вскриками и вздохами прохожих, воем полицейских сирен, глухим стуком ваших ног по брусчатке, пока вы несётесь через переулки, и горячее дыхание клубами вырывается на холодный воздух, освещённый сиянием оранжевых фонарей над головой. Литские пацаны в деле.

А потом мы пошли дальше. Лезли на рожон.

Рентон сказал мне как-то, на Элм-Роуд: – Давай разъебём это окно ебучее, но сразу съёбывать не будем. Подождём, пока свиньи приедут, и скажем этим уёбкам, что это сделали два мелких отморозка. Хотя не, лучше…

Этот пиздюк взял кирпич около мусорного контейнера, захуйнул его в витрину магазина, и когда в застывшем ночном воздухе завыла сигнализация, неспешно пошёл к телефонной будке и набрал 999. И мы торчали на той тёмной улице, ожидали полисменов. Когда их машина подъехала и они вылезли, Рентон направился к ним. – Двое парней, подростки, один в бордовом свитере, – терпеливо объяснил он, указывая вниз по улице.

– Типа футболки «Хартс»? – уточнил коп

– Нет, – сказал Рентон, – джемпер винного цвета, шерстяной с белой полосой, а внутри неё – синяя.

Он описал свитер, который когда-то носил бедолага Кизбо, он сейчас в тюрьме сидит, ВИЧ-положительный. Мы продолжили искренне и взволнованно отыгрывать роль целок-первокурсниц, выбравшихся пропустить по стаканчику и поневоле ставших случайными свидетелями этого дикого беспредела, учинённого озверевшей гопотой. – Я хотел было за ними погнаться, – заявил Рентон, в манере Малкольма Рифкинда 39, – но мы уже изрядно наклюкались, да и ребята те с виду калачи тёртые.

– Вы поступили правильно, – кивнул коп.

Этим мы и занимались: изводили на говно всех и каждого. Прокачивали друг другу яйца. Я показывал ему как вести себя с женщинами, и наслаждался защитой, обеспеченной им, вместе со своим суровым братом и психованным корешем Бегби, от самых отмороженных обитателей порта, завидовавших моим завоевательным походам к их предполагаемым пассиям. Я нёс ответственность за сексуальную инициацию рыжего имбецила, руководствуясь принципами Риса. Сперва – с маленькой шлюшкой Тиной Хейг на товарном складе, а потом, когда мы пацанами рванули в Амстердам: я практически силком затолкал его в тот бордель на улице красных фонарей, чтобы он сподобился на ту престарелую шмару с витрины! Мы перепробовали всю дурь, ввязались в каждую мутку и наебалово, какие только подвернулись. Мы, блядь, командой были. И этот пидор всё похерил из-за пары жалких, ёбаных, тысяч! Ахуенно!

Настрой меняется к лучшему, когда рядом со мной садится пара телочек. Первая – в очках, передние зубы немного выпирают, красива и сексуальна. Но пока это не способны понять ни она сама, ни весь этот правильный мир. Всё упирается в восприятие. Они видят лишь чёрную оправу и линзы. А я вижу сперму на лице и очках сексуальной библиотекарши. Зеленый огонек надежды еще мерцает на западе: по жизни нужно быть оптимистом. Вторая – довольно пухлая курочка, одета мамой, гардероб собирался в центре модного неблагополучия. Ее вьющиеся волосы должны были разливаться по спине каскадом цыганских локонов и обрамляться большими золотыми серьгами-обручами, но они подстрижены настолько коротко, что пожизненная девственность просто неизбежна.

Я пересёкся взглядом с зубастенькой принцессой – Ну что, Париж, девочки? – улыбаюсь я. – Впервые?