– Видишь, как всё просто: позитив вознаграждается, – резюмирую я, выходя из неё, затем переворачиваю её запыхавшееся тело на спину и снова вхожу, выгнув спину, приподнимаясь на руках, и смотрю сверху вниз на сбивчиво дышащую массу. – Разве не странно, что мы ебёмся, ты уже кончила, а мы даже не целовались. Ну это же не дело, – повторяю я с показным безразличием, зависнув над ней. Она пытается притянуть меня к себе, но я сопротивляюсь. – Ты знаешь правила. Ты должна сказать, что у тебя красивое тело… Что скажешь о своей заднице?

– У меня… у меня красивая задница…

– Хорошо… хорошо, теперь расскажи мне об этих сиськах, – требую я, довольно крепко сжимая одну из них плавно двигая её.

– У меня огромные сиськи… – говорит она, уже на грани новой детонации.

Я думаю о Паоло Росси, ну что это был за игрок. Родом из Тосканы. Я бы с радостью съездил туда хоть раз, вместо калабрийской постиндустриальной крысиной помойки, откуда родом мамашины предки. Я как-то съезжал к ним, спасаясь от женских преследований. А потом пришлось сваливать и оттуда, после того как я обрюхатил местную католическую принцессу … мой хуй рано или поздно втянет меня в серьёзные проблемы …но Тоскана… еда… вино… тёлки… – Расскажи мне о своей киске, – чувствую, как черты моего лица напрягаются, – Что ты расскажешь мне о своей прелестной, девственно-тугой пиздёнке, милая?

«девственно-тугая пиздёнка»… какого хуя, звучит как-то по-педофильски… но помогает держаться…

– У меня самая тугая пизда на этом ёбаном свете, – задыхается она, полностью отдавшись танцу.

Я опускаюсь на неё и вонзаюсь в эту обильно обитую плотью конструкцию. Приникаю своими губами к её. Мой язык у неё во рту, мы сосёмся и ахуенно мощно кончаем. Я выдавливаю остатки спермы в презерватив, который остаётся в её пизде, размышляя о том, как же ненавижу эти штуки и что можно было и не надевать его с таким свежим экземпляром. Но если бы я её заправил бамбинами, из неё наверняка выскочил бы этакий пухлый маленький вышибала! С щёчками, созданными для того, чтобы Мама в приступе умиления зажимала их между большим и указательным пальцами!

Я отскакиваю от Эшли, как советский гимнаст, и с улыбкой поворачиваюсь к ней. Сквозь испещренную темноту очень чётко видно её большие глаза. Я концентрируюсь на них, не смотря шире, зная, что без искажающей линзы похоти всё что я увижу – лишь малыша-слонёнка Бабара 48 и кучу недостатков. Толстушка Эшли. Толстэшли.

– А я же говорил, будет круче, если мы поцелуемся.

– Да… да… это было…

Я, конечно, слегка преувеличил, но такова природа постельной игры. К тому же у телочки хорошие данные и для своего же блага она должна понять, что ни один мужик не оказывает ей услугу, трахая её. Я верю, что настоящие мужики всегда феминисты.

Возможно, это просто эмоциональный всплеск, но, кажется, в эту пухленькую губку начинает просачиваться сожаление. Она тараторит о бедной Лидии в больнице, а я думаю об Аманде, потом о Фабьенне, и о том, настолько радикально их тела отличаются от Эшли. Да эту еблю можно спокойно расценивать как совершенно другой вид спорта. И сейчас я борюсь с позывом быть беспредельно жестоким по отношению к этой тяжёлой, во всех смыслах, пизде.

Пробивайся через это дерьмо…

Я решаю не компрометировать свой благородный лик в её глазах ради дешёвого катарсиса, и выдавливаю парочку невинных, как роса, слезинок.

На следующий день мы просыпаемся ни свет ни заря. Я отъебал её ночью ещё разок и утром тоже обработал. С каждым разом она всё больше раскрывается и расслабляется.Но на похмельных дрожжах это не так-то просто: да ещё и её мочалка для сковородок мне всю кожу посдирала! Что ж, она определённо взяла с меня по полной за ту бутылку дешманского вина на пароме и пару снифферов коньяка!

Когда мы добираемся до больницы, Лидия уже может самостоятельно садиться и к ней, судя по всему, в полной мере вернулось сознание, но она всё ещё немного в шоке. Повреждения на её правом профиле: всё лицо в синяках, один глаз заплыл фиолетово-желтым. Левая нога в гипсе, но не на подвесе, а лишь слегка приподнята на паре подушек. Она откидывает одеяло, чтобы показать его нам, но я разглядываю её другую, стройную ножку, покрытую синяками. Мельком смотрю на её, когда подол ночнушки задирается выше колена. Подхожу и целую её в неповреждённую щёчку, наслаждаясь смешением ароматов духов и больницы, и предлагаю, чтобы мы с Эшли немедленно позвонили её родителям, рассказали им всю историю, а потом передали ей трубку. Лидия соглашается, но хочет поговорить с ними первой.

Я помогаю ей в этом утомительном процессе дозвона по мобильнику. И наконец: успех. Она начинает с ритуала развеивания их страхов, обнадёживающе сообщая, что она с Эшли и Саймоном – описывает меня как ещё одного друга, – и они следят, чтобы с ней всё было в порядке.