Я наблюдаю, как они шатко спускаются с холма, почёсывая руки. Я потираю часть лица в которую прилетело и встаю, но чувствую, как в кишках подступает… снова приседаю. Всё кружится, но хоть крови на руке нет… снова пытаюсь встать, упираюсь руками в колени, хватаю воздух. Повезло, что ушатал плоской стороной лопаты, а не острой! Ох, чувак…

Оглядываюсь вокруг и смотрю вниз по холму. Темнота сгустилась; теперь даже их не видно. Ну и пусть валят! Ничего не остаётся, кроме как двигать дальше, вверх по холму, найти деньжата и показать им всем! Я продолжаю идти… Алик…так меня ударить… ну неправильно ж это, мужик…

В глазах всё ещё двоится, но тут я будто бы вижу его! Проявляется прямо передо мной… камень! Чуть левее этого участка мягкой земли. Они лопату Второго… лопату Раба забрали, этот плохой котяра Алик…

…но нужда заставляет, я падаю на колени и голыми руками копаю и копаю и копаю, и понимаю, что это всё из-за Марка, руки раздираю, ещё и дождь пошёл, в довесок к холоду…

…но я справлюсь…

…если я откопаю деньги, Эли снова будет добра со мной, позволит мне вернуться, ведь так с девчонками и работает, они выбирают парня с деньгами на кармане, ага. И я врезаюсь своими замерзшими когтями в грязь… копаю… копаю… копаю…

Бессмысленно, мужик, просто бессмысленно… я подыхаю… мои пальцы… домой надо…

…и я просто сваливаю по тропе, руки в крови и грязи. Чувствую, как наступаю на что-то, и острая боль пронзает меня – это «что-то» со всей дури бьёт мне прямо по яйцам…

…ооо, чувак… бедные мои яйчишки… глаза намокают, слезы тут же замерзают…

Опускаю взгляд и вижу лопату дедушки Призёра, или дедушки Макнотона! Они бросили её сбоку от тропинки! Ну всё, хватаю её, и снова лечу на этот холм с новыми силами, мужик, прям пружинящим шагом. А эти котятки пусть идут, намяукают себе на ужин!

Больше от меня они ни гроша не получат на дозу! Сейчас разберусь со всем и верну Эли! Стопудóво!

Глава 37Стабильные отношения

Каждый атом твоей плоти так же

дорог мне, как и мой собственный.

– Шарлотта Бронте

Лондонская зима днём ещё сносна, но она будет терпеливо ждать захода солнца, чтобы ограбить тебя. Сидя в кафе, Аманда с некой завистью смотрит на своего сынишку. Она основательно упаковала Бена в несколько слоёв одежды, а сама ограничилась курткой по пояс на одну лишь футболку. Позже она поплатится за это, но, к счастью, в настоящий момент в помещении становится и людно, и тепло, когда её мать заходит.

Джулия впервые видит своего внука, а дочь не видела – с момента его рождения. Её взгляд замирает на ребёнке, сидящем в стульчике для кормления. Джулия прижимает руку к груди; её сотрясает изнуряющий парадокс боли и восторга, и всё, что она сейчас может сделать – позволить слезам лить в три ручья. – Он… какой же он красивый… – выдавливает она, садится, протягивая палец, и чувствует, как пухленький кулачок младенца обхватывает его.

Он похож на Женевьеву. И на Годфри.

Достав из кармана пальто платок, она вытирает солёные ручейки, бегущие по щекам. Смотрит на дочь: – Он просто прекрасен… он… он здесь… он явился нам!

Реакция матери ошеломляет Аманду, она теряет дар речи. Джулия же, не смущаясь близким расположением соседних столиков, изливает своё чудовищное сожаление обо всём, что случилось, и две женщины постепенно находят общий язык. Основная цель становится очевидной. Они должны найти способы объединить свою семью – в первую очередь тех двух мужчин, которые пробуждают друг в друге столь неистовые, животные чувства.

Джулия, наконец, может взять внука на ручки, она заворожена этим пронзительным часом примирения. Красные часы на белой кафельной стене тикают. Аманда едва замечает посетителей, которые снуют мимо, шаркая ногами: она просит не говорить Годфри об их встрече. Мать тут же возражает. – Я не смогу утаить это от него… он прочитает всё по лицу!

– Ладно…

– Это самое настоящее чудо… Он… – она смотрит на Бена, – это маленькое чудо изменит твоего отца. Он всё меняет!

Радостно соглашаясь, Аманда обнимает мать. Вспоминает термин, выведенный своим партнером: сила бамбино.

Владелец кафе, по просьбе, делает два полароидных снимка Джулии, Аманды и Бена, и ещё три отдельных – только малыша.

Джулия возвращается в Кэнтли-Холл, рассказывает Годфри всё как есть и протягивает ему фотографии. Пока её муж изучает снимки, обиженная гримаса сменяется надломленной улыбкой. Джулия замечает, как его глаза начинают блестеть. – Что ж, она сделала свой выбор, – только и может проронить он, опуская снимки на кухонный стол и направляется к выходу через стеклянную дверь на патио.