Я наклонилась вдохнуть землистый аромат цветов, когда рядом яростно зажужжало. Я вскрикнула, выронила букет и отшатнулась.

Папа оказался рядом мгновенно; его сапоги стучали по земле.

— Что случилось? — спросил он, оглядываясь. Ладонь лежала на топоре, который он носил за поясом, когда мы уходили далеко от дома.

— Папа! — заревела я, прячась за его ногами. — Пчела!

Я с ужасом смотрела, как чудовище радостно жужжит над моим букетом, теперь заляпанным грязью. Папа опустился на колено и положил ладонь мне на лоб; тёмно-синие глаза весело сияли. Все говорили, что я похожа на него. Да, каштановые волосы у нас были одинакового оттенка, но у него росла борода, а я такую не хотела. Я хотела быть похожей на маму — с оливковыми глазами и золотыми волосами, которые она отказывалась прятать под чепец и носила длинными и непокорными.

— Не бойся, солнышко, — сказал папа.

— Пчёлы жалят, — прошептала я, широко раскрыв глаза. — Все это знают.

— Только когда сами боятся.

— Но ведь Джема ужалили, и мама заставила его сидеть в ручье часами, — меня пробрала дрожь. — Там холодно.

Он улыбнулся и взъерошил мои волосы.

— Твой брат слишком близко подошёл к улью. Пчёлы защищали свою семью. Как мы с мамой защищаем тебя и Джема.

Я задумалась. Папа обычно был прав. Но всё равно подозрительно следила за пчелой, устроившейся между лепестками и отплясывающей на пушистой жёлтой сердцевине.

— А зачем ей воровать мои цветы?

Уголки папиных глаз покрылись тонкими морщинками.

— Думаю, пчела охотно поделится, если сперва позволишь ей взять то, что ей нужно. Смотри. — Насекомое взлетело, мохнатое тельце было густо припудрено жёлтой пыльцой. — Теперь у неё есть всё необходимое, а ты можешь отнести ромашки маме.

Я недоверчиво покосилась на цветы.

— Давай я понесу? — предложил он, заметив мои сомнения, и вставил букет в петлицу на поношенной рубашке.

— Ты красивый, папа, — сказала я, но голос прозвучал иначе. Взросло. Как мамин. Я подняла глаза; по спине пробежал холод, когда отец застыл. Что-то было неправильно, но я не понимала, что. Потянулась к нему — и мир вокруг пошёл рябью.

— Папа?

Температура резко упала, меня передёрнуло. Колени подогнулись, ладони упёрлись в гранит холодного стола. Я проморгалась, прогоняя влагу из глаз, пока двор медленно возвращался в фокус.

— Жалкое зрелище.

В голове возникла другая картина. Я стояла на вершине холма над столицей. Губы сухие и потрескавшиеся, сапоги почти стёрты до подошвы. Но я добралась.

Нет, напомнила я себе, я не там. Я оттолкнула ощущение и поднялась, слегка пошатываясь. Над верхней губой выступил пот, пока я цеплялась сознанием за настоящий двор.

— Уже лучше.

Я коснулась носа и поморщилась: палец оказался в крови. Мы занимались с принцем уже несколько дней, и каждое новое занятие было хуже предыдущего — остатки его терпения таяли на глазах. Защищаться от ментальных атак было всё равно что наращивать мозоль, а Энхарт с удовольствием становился наждаком, который делал её толще.

Я была измотана и почти не спала. Всё свободное от занятий время проводила в новых покоях, перелистывая бесконечные главы о ментальной магии. Тексты написаны на старом диалекте общего языка, и без университетского образования читать их было мучительно.

Энхарт уверял, что это укрепит навыки. Но сколько бы я ни занималась, выгнать его из головы почти не получалось. Ночь за ночью принц перебирал мои самые сокровенные мысли и воспоминания, вынуждая меня возводить так называемый барьер — защиту от тех, кто пытается проникнуть в разум. Пока безуспешно.

— Можно сделать перерыв? — попросила я, когда в голове расцвела оглушительная боль. С каждым занятием кровь из носа шла всё чаще. Я провела рукавом плаща по губе, оставив багровую полосу.

— Нет, — холодно ответил он. — Как вы чему-нибудь научитесь, если вас не испытывать?

— Это не испытание, — огрызнулась я. — Это грубая сила.

Он склонил голову.

— Вот это для вас грубая сила?

Я указала на рукав, потемневший от засохшей крови.

— А как ещё это назвать?

Энхарт пожал плечами и снова запустил щупальца в мой разум. Возводить барьер было трудно — будто плести гобелен из извивающихся змей. Удерживать его ещё труднее. Даже когда никакой вампир не ломился внутрь, хватало на секунду отвлечься или засомневаться — и защита рассыпалась в пепел.

Я зажмурилась, и одна за другой начали вспыхивать картины.

Я стягивала кожаный сапог, стёртый почти до подошвы, морщась при виде лоскутов кожи на покрытых волдырями пальцах.

Юэн смотрел пустыми глазами; на месте горла зияла окровавленная дыра.

Я провела большим пальцем по камешку, найденному на берегу ручья за домом, и осторожно положила его на груду из сотни других.

Светловолосый мальчик упал в самое глубокое место ручья, а в ушах раздался мой собственный крик. Он не умеет плавать.