Кто-то сует мне в руку гладиус, и я хватаю скутум из стопки и мчусь на площадь к Гаю. Мы бежим во весь дух, несясь навстречу тому, что нам причитается. Где-то на краю сознания приходит понимание: командир велел нам поторопиться, потому что ответный удар неизбежен. Преторианцы не простят того, что Гай с ними сделал. Трибун Пятой когорты, возможно, и не принадлежал к Fidelia, но среди Первого легиона таких предостаточно. Они придут, заберут своего новобранца, и мы не сможем их остановить.

Если только они не опоздают.

Я влетаю на ту самую площадь, где, кажется, целую вечность назад меня пороли вместо Мацера, как раз в тот момент, когда Гай затаскивает Бренна на деревянный помост. Мы созывали только новобранцев, но кто-то успел доложить кадровым солдатам. Легионеры валят толпой, заполняя площадь до краев, и все они вооружены так же, как и мы. Дурус встает рядом с нашим трибуном, его глаза прищурены и полны тревоги.

«Ты хоть знаешь, кто моя мать?!» — преторианец вопит и рыдает одновременно. «Ты хоть представляешь, что она с тобой сделает?»

Гай игнорирует его тирады, насильно опускает на колени и одну за другой затягивает кисти в кожаные оковы.

«Ты мертвец, клянусь пеплом Юпитера. Ты, тупой, проклятый двенадцатый!»

Трибун отворачивается и идет к дальнему краю помоста, где лежат плети. Какое-то время он перебирает их, достает одну, хмурится, убирает обратно и выбирает другую.

Среди настоящих солдат в нашей толпе прокатывается шепот, когда он грозно возвращается к стоящему на коленях юноше, выбрав плеть. Она заканчивается пучком тонких шнуров, похожих на волосы Медузы, которые скребут по дереву, когда он волочит их за собой.

«Это девятихвостка», — с ужасом шепчет Феликс. В отличие от плети, которой Дурус наказывал меня — созданной, чтобы причинять боль, «девятихвостка» создана, чтобы калечить. Толстые шипы торчат по всей длине ее многочисленных хвостов, острые и жаждущие пожирать плоть.

Шепот когорты усиливается, поскольку все больше и больше солдат понимают, что им предстоит увидеть. Лицо блондина искажается от ужаса, он судорожно извивается, пытаясь обернуться через плечо и посмотреть, что происходит за спиной. Увидев плеть, он снова вскрикивает — глухим, животным звуком. Его ноги скребут по настилу помоста в поисках опоры, но кожаные ремни намертво удерживают его на месте. На площади воцаряется тишина, когда Гай встает позади него. Слышны лишь жалкие всхлипы мальчишки, чьи мольбы и угрозы наталкиваются на глухие, железные уши.

«Сегодня ночью этот легионер совершил самый страшный грех легионов». Голос Гая разносится над строем с холодной силой. Он не кричит, но каждый солдат слышит его отчетливо.

«Он поднял оружие на своего брата, отмеченного узами с Железом, и хладнокровно убил его». Мрачный ропот прокатывается по рядам солдат. Многие из них не слышали этой новости, и теперь понимают, на что пришли посмотреть. «Lex Legionis гласит: право карать легионера, пролившего кровь другого, принадлежит легиону павшего воина. А потому, именем Мацера, я приговариваю тебя к крови».

Где-то вдалеке слышится глухой, рокочущий раскат грома.

Гай резким движением поднимает «девятихвостку», позволяя ее безжалостным щупальцам развернуться над головой, точно дюжине скорпионьих жал. С яростным рыком он резко опускает руку, хлеща орудием по спине бьющегося в путах парня. Крик Бренна громкий и первобытный. Кровь брызжет на деревянный настил вокруг его ног.

Лицо трибуна твердо, как камень, когда он снова заносит плеть, чьи хвосты теперь стали мокрыми и красными. Он снова наносит удар, вырывая крик боли из мальчишки, который убил Мацера. Стоящие вокруг меня мужчины подаются вперед, жадно впитывая зрелище, которого никогда прежде не видели: преторианская элита страдает за то, что причинила зло бойцу Двенадцатого.

Гай ускоряет темп, обрушивая на его спину еще полдюжины ударов. Бренн безжизненно повисает на кожаных ремнях, его кровь лужей растекается вокруг коленей. Я сглатываю, внезапно почувствовав опустошение при виде потерявшего сознание парня.

«Он заслужил это», — зло говорю я себе, и я прав — заслужил. Но в происходящем есть какая-то пустота, которой я не ожидал. Возможно, дело в том, что он все еще жив. Или в том, что Мацер по-прежнему мертв. Будет ли убийство Аттикуса и Брута вызывать такое же чувство пустоты? Я трясу головой, отгоняя эти крамольные мысли.

Я убью Аттикуса. Я убью Брута.

Это справедливость. Это то, чего заслуживают мои родители и друзья. Дело не во мне и не в том, как я себя при этом чувствую. Дело в том, чтобы поступить правильно, заставить их ответить за свои преступления. Даже если это не вернет мертвых, они хотя бы будут отомщены.

Отдаленный гром становится громче. Я слышу его непрерывный рокот сквозь свист плети и ропот моих боевых товарищей. Это не гром, понимаю я, наклоняя голову и прислушиваясь. Звук больше похож на неумолимый грохот набегающего моря—