И в этот миг я больше не стою на коленях посреди пустыни у стен Агогии. Мысленно я снова там, подле отца, смотрю, как его кровь заливает булыжную мостовую. Я нахожусь на кухне своей семьи, вглядываясь в остекленевшие глаза матери и сестры, прежде чем огонь поглощает их.

«Кастор… Он умер». Голос Феликса возвращает меня обратно в реальность. Его испачканная в крови рука мягко ложится на мое плечо. Я поднимаю глаза, встречаясь с его карим взглядом и понимаю: прямо сейчас он переживает те же ужасы, что и я. Медленно, против своей воли, я опускаю взгляд на неподвижное тело Мацера.

Теперь он кажется меньше. Его руки хрупкие и тонкие, лицо изможденное и бледное. Нож, предназначавшийся для меня, торчит из его живота, словно флагшток. Я сижу рядом с ним, не зная, что еще делать. Оставлять его одного кажется неправильным. Феликс остается со мной, и мы вдвоем стоим на страже около него, наблюдая, как его медные вены постепенно бледнеют до тускло-серого цвета реликвии. Полчаса спустя, когда прибывает Гай, мы все еще стоим на коленях у его тела.

Глава 33

Трибун добирается до нас раньше отряда подкрепления, одетый в полное боевое снаряжение. Его тело, наполненное Силой Серебра, несется далеко впереди остальных; красный плащ шлейфом развевается позади него на ветру. Вслед за ним бегут облаченные в белое medici — легионные врачи. Они спешат с носилками, пытаясь спасти человека, которого уже нет в живых. Ночь окончательно вступила в свои права. Лицо командира освещено реликвией lumos, которую он держит на конце деревянного жезла. Этот свет лишь делает резче тени, залегшие в складках его яростно искаженного лица.

Он одним взглядом охватывает все: других новобранцев, переминающихся позади нас, точно потерянные овцы, Феликса и меня, стоящих на коленях в песке у неподвижного тела Мацера. В его глазах разгорается адское пламя, которое пылает ярче, чем свет Луны, отражающийся от плывущего над нами Mons Olympus.

Медики оттесняют нас от друга, механически выполняя инструкции, чтобы проверить, можно ли еще хоть что-то спасти. Я не смотрю. Смерть очевидна. Если я позволю себе хотя бы слабую надежду, то могу просто сломаться.

Спустя несколько мгновений старший из врачей поднимается от тела Мацера и качает головой, глядя на Гая. «Он мертв», — подтверждает медик. «Его нужно отвезти к Кузнецам Сердец, чтобы извлечь реликвии». Я содрогаюсь от холодной эффективности Железных легионов. Его тело едва остыло, а они уже готовы выпотрошить его ради Кор. Я знаю, что это бремя каждого electus, но сейчас это кажется чем-то бесчеловечным.

«Что случилось?» — спрашивает меня Гай, отворачиваясь от медика, с искаженным от ярости лицом.

«На нас напали», — я с трудом выдавливаю слова, заново учась шевелить губами. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз открывал рот.

«Избранные Марса, преторианцы!» — выкрикивает из-за моей спины голос, дрожащий от той же ярости, что сжигает и меня. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать Анаса, вернувшегося ни с чем после погони за убийцами Мацера. Взгляд Гая на долю секунды перескакивает на бывшего captivus, а затем возвращается ко мне в ожидании подтверждения. Я киваю, не доверяя собственному голосу.

«Ты узнаешь тех, кто это сделал?»

Я снова киваю. Лицо Бренна выжжено в моей памяти, словно картина. Я не забуду его, пока жив. Он уже занял место в храме ненависти моего сердца, где хранятся образы Аттикуса и Брута.

«За мной». Гай разворачивается, не дожидаясь, пока я подчинюсь.

Я вскакиваю на ноги, даже не успев осознать приказ. Феликс и остальные устремляются вперед. Услышав, что все новобранцы приходят в движение, наш командир замирает. Он медленно оборачивается, и с его губ уже готово сорваться суровое порицание. Я вижу это в его глазах — холодный приказ, острый, как топор палача. Позади меня мужчины застывают, но никто не отступает. Дюжина разгневанных лиц смотрит на нашего трибуна, словно бросая ему вызов: посмей только приказать кому-то из нас остаться.

Какая-то иная эмоция проскальзывает по его лицу, пытаясь пробить маску гнева. Ей это не удается, но он нас не отчитывает. Не говоря ни слова, он разворачивается и размашистым шагом направляется к Агогии. Повинуясь какому-то чуждому мне инстинкту, я поднимаю руку и машу остальным новобранцам, призывая их следовать за нами.

Мы устремляемся вслед за Гаем, точно стая волчат за вожаком. Его мощные шаги стремительно скрадывают расстояние до города, и мне приходится бежать трусцой, чтобы не отставать. Ни один из идущих со мной людей не жалуется на темп. Гнев, который мы несем в себе, нависает над нами, как грозовая туча, гоня вперед.

Городские ворота распахнуты. Центурион из Девятого не говорит трибуну ни слова, когда тот ведет нас обратно в город. Стоящие на карауле солдаты мрачны, точно на похоронах. В этот поздний час широкие мощеные улицы в основном пусты, но наша ярость заполняет их так, словно мы — целый легион.