Я открываю было рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, но Серебряным чувствам Гая помощь не нужна. Даже не оборачиваясь, он идеально уклоняется всем телом, позволяя мечу рассечь пустоту. Третьим ударом он обрушивает свой клинок на сломанный меч первого солдата, срубая его под самую крестовину.

Вращаясь, он резко вымахивает мечом и ударяет Ритера плоской стороной по виску. Спесивый центурион рушится на землю, как мешок с картошкой. Развернувшись к оставшемуся без меча солдату, Гай наносит ему удар головой в лицо, отчего тот теряет равновесие. Он пятится назад, зажимая разбитое лицо руками, пока не спотыкается об потерявшего сознание товарища.

Весь бой занимает от силы секунд десять. Доркас застывает с открытым ртом, ловя воздух в полном, ошеломленном неверии. Прежде чем он успевает издать хоть звук, Гай разворачивается к нему, его клинок мелькает в воздухе. Туника преторианского трибуна разрывается под каждым ударом, пока Fidelis вырезает номер нашего легиона на его груди.

X

I

I

Его удары выверены с нечеловеческой точностью — на груди другого трибуна нет ни капли крови, но угроза все равно ощутима. Напоследок гладиус Гая взметается в сторону в резком, четком салюте, после чего рукоять с размаху впечатывается в висок Доркаса. Преторианский трибун кулем валится на камни рядом со своими людьми.

Глаза Гая дикие и яростные, когда он разворачивается и хищной походкой направляется к группе новобранцев преторианской гвардии, которые сжимаются от страха перед Fidelis. Бренн успевает лишь жалко пискнуть, прежде чем наш трибун хватает его за волосы и начинает тащить из двора. Тот вопит от боли, умоляя друзей о помощи.

Ни один из них не шевелится.

Молча, точно призраки возмездия, мы следуем за своим командиром, пока он тащит рыдающего парня из Первого сектора прямо по главной улице Агогии. Солдаты и горожане с широко раскрытыми глазами наблюдают за нашим шествием, но любой, кто видит разъяренного Серебряного трибуна с обнаженным мечом и кричащего преторианца в его руках, решает, что лучше не вмешиваться.

«Собери людей, полное боевое снаряжение», — рычит мне через плечо Гай, когда мы влетаем в сектор Двенадцатого легиона и берем курс прямиком на расположение Восьмой когорты. Бренн снова скулит от боли, вцепившись руками в запястье трибуна, пытаясь хоть немного ослабить хватку. «Бегом», — добавляет Гай секунду спустя. Пробегает дрожь, когда я осознаю, что есть только одна причина, по которой он приказал бы нам быть полностью вооруженными и в доспехах.

Анасу и остальным не нужно повторять дважды. Рекруты проносятся мимо меня, мчась к казармам так, словно они только что не пробежали по всему городу после стычки. Наши сандалии выбивают яростный ритм по пыльной тропе, пока мы разносим весть.

Никто из нас не может угнаться за Анасом; мы влетаем в спальню прямо за ним по пятам. Все головы мгновенно поворачиваются в нашу сторону. В комнате пахнет отчаянием и меланхолией, но наше появление подобно рассвету. Маркус приподнимается на койке, его взгляд становится напряженным, когда он замечает наше запыхавшееся, лихорадочное возбуждение.

«Подъем!» — кричу я, изо всех сил стараясь придать голосу ту самую парадную мощь, которой славится Дурус. «Трибун ждет нас на площади, бегом! Полное боевое снаряжение: гладиус, скутум, лорика». По комнате раздается стон нежелания. Я вижу, как у некоторых опускаются лица, словно я только что разбил их надежду. Они восприняли нашу спешку как повод для новой работы, а не как хорошую новость о Мацере. Я колеблюсь, подыскивая слова, чтобы их подбодрить. Мне нечего им предложить — ни надежды, ни тепла. Я принес с собой лишь весть о мести, а ее холод способен лишь притупить боль, но не исцелить ее.

Анас не видит нужды в деликатности. «Шевелитесь, парни», — рычит он с мрачным восторгом. «Гай поймал ублюдка, который зарезал Мацера, и сейчас заставит его заплатить». Комната пустеет быстрее, чем когда-либо на крики офицеров. Я стою у дверей, провожая взглядом каждого проносящегося мимо новобранца, и во мне крепнет вера: это действительно происходит.

Многие, пробегая мимо, смотрят на меня совершенно иначе. В их глазах больше нет ни ненависти, ни отвращения — того вечного напоминания, что я от них отличаюсь и мне здесь не рады. Возможно, все это вернется завтра. Но сегодня они пылают огнем общей ярости, передающейся от одного к другому, словно свечи на бдении.

Я бегу вслед за последним бойцом к оружейной, где хранятся мечи и доспехи. Кто-то с силой распахивает сарай, где мы закопали наш votum, и начинает сдергивать снаряжение со стен. Новобранцы хватают оружие и передают его дальше по цепочке. У нас по-прежнему только учебные клинки, но их все равно можно заточить достаточно остро, чтобы нанести вред. Я накидываю лорику через голову и с облегчением вздыхаю, когда эссенция вливается в меня, пополняя пустые запасы. Взывая к Железу, я подгоняю размер под себя. Тот, кто носил этот доспех до меня, был куда худее. Интересно, не Мацер ли?