«Это была ваша последняя тренировка», — сообщает нам инструктор, когда Sol начинает садиться. «Argentum Consilio соберется через три дня. Те из вас, кого выберут, получают право возвыситься до Серебра и пополнить ряды Fidelia. Те же, кого не выберут, вернутся в свои подразделения для продолжения службы».

Я переглядываюсь с друзьями, чувствуя, как под ложечкой начинает сладко сосать от нервного возбуждения. Я лучший electus на этом поле — ну, по крайней мере, среди Медных. Скоро мне предстоит сделать следующий шаг на этом пути к силе.

Вернувшись в когорту, мы чтим память погибшего Мацера по традициям Железных легионов. Мы можем быть всего лишь новобранцами, неиспытанными и не пролившими крови, но именно ветераны настаивают на этом, уча нас ритуалу. Для всех в когорте этот щуплый мальчишка погиб смертью воина.

На следующий день после столкновения Гая с преторианцами трое ветеранов во главе с Унусом — тем одноглазым мужчиной, который клеймил меня несколько месяцев назад, — строевым шагом заходят в столовую, неся гладиус и шлем. В помещении воцаряется тишина, когда они проходят между рядами обедающих солдат и останавливаются у пустого места Мацера.

С небрежной силой Унус вонзает меч в скамью — достаточно глубоко, чтобы клинок прочно засел в дереве. Другой солдат водружает шлем на навершие рукояти, и тот застывает на уровне голов остальных сидящих.

Третий несет небольшую жаровню, в которой теплится частица вечного пламени, выкраденного из какого-то храма Марса в Агогии. На мгновение перед глазами снова встает образ из детства: мальчишка у мавзолея с прахом деда, завороженно смотрящий на такое же пламя, призванное указать душе дорогу домой.

Унус поднимает свою флягу, обводя зал единственным глазом, словно вызывая любого желающего оспорить этот поминальный ритуал. Гай и Дурус наблюдают за происходящим из-за офицерского стола — их тишина красноречивее любого одобрения.

«За павшего солдата!» — рычит он, щедро плеснув из фляги. Вода омывает холодный металла шлема и стекает вниз, заливая сиденье.

Новобранцы неловко ерзают, когда на них попадают брызги, но не жалуются. «Он пал, защищая своих братьев от врагов». Вина режет изнутри не хуже ножа, оборвавшего жизнь Мацера. Он погиб, спасая меня. «За самопожертвование его имя навсегда останется в памяти Двенадцатого».

Ветераны одновременно с силой бьют кулаками по столам, ставя резкую точку. Новобранцы схватывают на лету, повторяя за старшими, стремясь приобщиться к невидимым узам, связывающим нас с предками. Унус поворачивается, чтобы окинуть взглядом толпу, по-прежнему удерживая флягу высоко над головой.

«Есть ли кто-то, кто замолвит слово за нашего павшего брата?» У него только один глаз, но его взгляд кажется таким же тяжелым, как взгляд Дуруса, когда тот хочет заставить меня что-то сделать. Такова цена того, чтобы быть Примом, лидером. Мой отец знал это и пытался указать мне путь — но являлся лишь фермером, а не солдатом. Кое в чем мне придется разбираться самому.

«Его звали Мацер!» — слова сами срываются с губ, когда я поднимаюсь. Я поднимаю кубок, обходя край стола и направляясь к импровизированному изваянию на его месте. «Он был худшим солдатом во всем легионе».

Среди новобранцев пробегают удивленные смешки. Ветераны молчат, но у некоторых я вижу ухмылки. Железные люди любят жесткие шутки.

«Но он стоил больше, чем все эти забытые Марсом преторианцы, вместе взятые». Я выплевываю их название как проклятие. Помещение взрывается таким ревом одобрения, что содрогаются стены. «Он погиб, спасая меня от засады, но он все еще живет во мне. В вас». Я указываю на другого новобранца, который был там. «В тебе». Я направляю палец на Анаса, и тот, к моему удивлению, не отводит взгляд. Впервые в его глазах читается что-то помимо ненависти.

«Мать однажды сказала мне, что мы зажигаем вечное пламя у могил ушедших, чтобы удерживать их рядом с собой, ведь Танатос и Харон мертвы и не могут переправить их в Аид. Но Мацер не потерян! Пока мы живы, мы носим его в себе. Каждая победа будет его победой; каждый поверженный враг проиграет и ему тоже. Он не умрет, пока не умрем все мы». Мужчины неистово колотят кулаками по столам в знак бурного одобрения, пока я выплескиваю воду на шлем. Унус подмигивает мне — ну, по крайней мере, мне так кажется. Трудно сказать наверняка, когда у человека только один глаз.

Внезапно смутившись, я возвращаюсь на свое место. Маркус одобряюще хлопает меня по спине, и мужчины медленно возвращаются к еде. Когда обед закончен, никто не прикасается к вещам Мацера. Пустой доспех так и остается там, поджидая нас на каждой трапезе — так же, как теплится надежда однажды встретить самого Мацера после переправы через Стикс в царство мертвых.