— Тобиас, — заговорила Илария, приехавшая в тот день. — А вы понимаете, что вы сейчас предупредили того, кто это сделал?

— Прекрасно понимаю.

— Он теперь перестанет ходить.

— Почти наверняка перестанет.

— И вы его не найдёте.

— Почти наверняка не найду, — согласился я.

Она смотрела на меня очень внимательно.

— Тогда объясните, зачем.

Я объяснял минут пять и объяснил, кажется, плохо.

— Илария, у меня в этом доме одиннадцать человек. Если я начну спрашивать, где кто был двадцатого числа, я получу одиннадцать честных ответов и одну ложь, и я не отличу.

— Может, и отличите.

— Не отличу, я себя знаю, — не согласился я. — Я умею отличать больное животное от здорового, а лгущего человека от правдивого — не умею. Я год назад Хольта не отличил бы, если бы он не рассказал сам.

— Хорошо, что дальше?

— А дальше вот что, — продолжил я. — Если я начну спрашивать, то Мавра, которая ни при чём, будет три дня вспоминать, где она была двадцатого. И Бернат будет вспоминать. И Пим. И каждый из них поймёт, что его подозревали.

Илария молчала.

— Я это уже проходил, — договорил я. — Когда я в декабре не сказал Мавре про Хольта, я решил за неё. Вы мне тогда объяснили, чем это кончается. Я не хочу проверять во второй раз.

* * *

Мавра, всё это время стоявшая у печи, обернулась.

— Мальчик мой, я тебе скажу.

— Говори, я слушаю.

— Ты дурак, — определила она.

— Очень может быть.

— Дурак, — повторила Мавра. — Но дурак правильный, и я тебе вот что скажу при всех.

Она вытерла руки.

— Двадцатого числа я была в доме, топила и месила. Гуша не было до полудня, он был на распиловке с подённым. Пимка спал до шести, я его будила. Бернат уехал в Вельну за скобами и вернулся в ночь.

Она обвела кухню глазами.

— Ну, кто следующий? — потребовала она.

* * *

Первым, кстати, я подозревал Фойта и первому же ему об этом сказал.

Он приехал через два дня с верёвками, и я вышел к нему во двор и выложил всё: следы, сапоги без подковки, круг у камня, тропу через пруд.

И то, что он у меня был в списке.

Фойт выслушал, не перебивая, потом свалил мотки на землю и сел на них.

— Барон, а вы почему мне это рассказываете?

— Потому что вы у меня в списке.

— Это я понял, — не принял он. — Я спрашиваю: почему вы мне это говорите, а не молчите и не смотрите за мной?

Я подумал.

— Потому что если я начну смотреть, я перестану вас звать, — отозвался я. — А вы мне нужны.

Фойт помолчал.

— Барон, я в сосняк за прудом не хожу, — доложил он. — С прошлого апреля, как вы его почистили. Раньше ходил, там ночевал иногда, когда с болота поздно шёл.

— А после апреля?

— А после апреля не хожу, потому что там теперь голо, — уточнил он. — Ловчий не спит на открытом.

Он поднялся.

— И вот что я вам скажу напоследок, — добавил он. — Вы правильно сделали, что сказали. Барон, я в этом уезде двадцать три года, и меня двадцать три года подозревают, и это, поверьте, нормально. А вот в лицо мне об этом сказали второй раз в жизни.

— А первый когда?

— А первый — Хольт, в семьдесят восьмом, — отозвался Фойт. — И он тогда тоже был неправ.

* * *

Отчитались все.

Не потому, что я велел, — я не велел и попытался остановить на третьем, и меня не послушали.

Гуш: на распиловке до полудня, потом в шестом дворе, ночевал в конюшне, потому что телилась коза.

Пим: спал до шести, обход в семь, потом весь день с кисейницей, вечером журнал.

Бернат: Вельна, скобы, вернулся в ночь, чему есть свидетель — целовальник, у которого он ужинал, и Бернат назвал его по имени.

Илмет тоже этого сделать не мог, ибо за него вступилась Мавра, которая рассказала, что паренек все время был у нее на виду и ушел спать в одно время с Пимом.

И только когда все закончили, я понял, что у меня самого алиби нет.

Двадцатого ночью я сидел в кабинете один и писал письмо Кричу.

* * *

Илария подошла ко мне вечером, когда все разошлись.

— Тобиас, вы это заметили?

— Что у меня нет свидетеля? Заметил.

— И что вы про это думаете?

— Что это очень хорошо, — отозвался я. — Илария, если бы у меня было алиби, я бы сегодня чувствовал себя честнее остальных. А так мы все в одинаковом положении, и это, пожалуй, единственный способ прожить эту весну и не перессориться.

Она долго молчала.

— Знаете, что самое странное? — уточнила она наконец.

— И что же?

— Что вы сейчас сказали ровно то, что сказала бы Мавра, — отозвалась Илария тен Овеск. — Только длиннее и с обоснованием.

Глава 8

Э. Веккель приехал двенадцатого мая, без предупреждения, в одиночку и верхом.

Я узнал об этом от Пима, который прибежал с ворот и доложил по форме. К маю он выучился докладывать именно так и делал это с явным удовольствием.