Он подобрал у камня обломок сухой ветки, который лежал поперёк тропы, и убрал его в сторону, чтоб не спотыкаться.

И честно записал это в тетрадь.

— Пим, зачем ты его убрал?

— Мешал, — доложил он и тут же понял. — Господин Тобиас, я дурак.

— Ты не дурак, ты записал.

— Так я же испортил.

— Ты испортил и записал, — уточнил я. — Пим, испортить может каждый. А записать, что испортил, могут двое из десяти. Ты из двоих.

Он посмотрел на меня.

— Я всё равно дурак.

— Согласен, — не стал спорить я. — Но полезный.

* * *

Кричу я написал на третий день после возвращения и получил ответ через две недели.

Он был длиннее обычного, и это само по себе означало, что дело плохо.

Первое. По факту утраты журнала выдачи архивных дел за семидесятый год открыто отдельное производство.

Второе. Магистр Крич отстранён от участия в нём как лицо, ранее заявлявшее о наличии журнала, и потому заинтересованное.

Третье. Дело передано в производство Королевской портальной службы.

И ниже, тем же нажимом, что и в прошлый раз:

«Барон, за двадцать три года службы у меня изымали три дела. Первое — в семьдесят первом. Второе — прошлой осенью, ваше. Третье — сейчас».

Про первое он не написал ни слова, и я понял, что не напишет.

* * *

Реннел, ты видишь закономерность? — осведомился Кеша, прочитав через моё плечо.

— Вижу. Все три дела касаются перекрёстка.

Все три дела касаются Хольта, — уточнил дракон. — Семьдесят первый — это через год после того, как он изъял приложения. Прошлая осень — твоё заявление о находке. Сейчас — утрата журнала, в котором его подпись.

— Ксаверий, а что было в семьдесят первом?

Не знаю. Но у нас есть человек, который знает.

Я поставил лампу в тот же вечер.

* * *

Йорген Хольт пришёл на пятую ночь.

Он постарел за зиму сильнее, чем за предыдущие два года: шёл медленнее, и Мавра, увидев его, молча пододвинула табурет ближе к печи, чего раньше не делала.

Я показал ему письмо Крича.

Он читал долго, шевеля губами, и на третьем пункте остановился.

— Семьдесят первый, — выговорил он.

— Вы знаете, что это было?

— Знаю, — подтвердил Йорген Хольт. — Это было моё дело.

* * *

Он рассказывал минут сорок.

В семьдесят первом году, через десять месяцев после того, как он изъял приложения, в службе началась проверка.

Не по приложениям — их пропажу тогда никто не заметил.

Проверяли другое: почему смотритель третьего разряда Хольт по собственному почину запрашивал архивные дела, к которым по должности доступа не имеет.

— Меня вызвали в столицу, — доложил он. — Продержали четыре дня. Спрашивали трое.

— И что вы отвечали?

— Правду, — отозвался Хольт. — Что запрашивал. Что читал. Что искал, почему в моём служебном листе двенадцать камней, а на земле одиннадцать.

— И что вам ответили?

Старик посмотрел на свои руки.

— Мне ответили, что я прав и что это ошибка писца, — выговорил он. — Мне показали исправленный лист. В нём было одиннадцать.

* * *

Я поставил кружку.

— Вам показали исправленный лист.

— Исправленный, — подтвердил Йорген Хольт. — Барон, я тридцать лет держал это в голове и не рассказывал никому, включая сына. Мне дали лист, в котором двенадцатого камня не было. Тот же формат, та же рука, та же печать. И сказали: вот, смотрите, вам померещилось.

— А вы что на это?

— А я сказал спасибо и уехал, — отозвался он. — И с того дня ходил мерить одиннадцать камней и писать отчёты про одиннадцать.

— И так все тридцать лет?

— Все тридцать лет, — подтвердил Хольт. — Барон, я третьего разряда. Мне дали бумагу. Спорить с бумагой — это надо быть или дураком, или очень большим человеком, а я ни то, ни другое.

* * *

Кеша, лежавший на печи, впервые за вечер подал голос, и подал он его вслух — то есть в мою голову, но так, что я передал дословно.

— Ксаверий спрашивает: кто проводил проверку в семьдесят первом.

Хольт помолчал.

— Трое, — доложил он. — Двоих я не запомнил. Третий был молодой, лет двадцати пяти, писарь при них. Он не спрашивал, он записывал.

— А имя его вы знаете?

— Имени не называли, — отозвался Йорген Хольт. — Барон, это же служба. Там имён не называют, там называют должности.

Он подумал.

— Но он мне запомнился, — добавил он. — Потому что он единственный из троих на меня посмотрел, когда я уходил.

* * *

Между тем шла весна, и Урочище работало, и вот это оказалось самым трудным.

Не тревога. Тревогу я переносил сносно.

Трудным оказалось делать обычное, зная про камень за прудом.

Кисейницы высидели вторую кладку. Три из четырёх, и третий, поздний, вылупился на два дня позже прочих и был вдвое мельче, и я две недели считал, что он не выживет. Он выжил и к маю догнал остальных.