Двадцать десятин старого сосняка, которые мы расчистили прошлой весной и в которых с тех пор никто не бывал, кроме Пима — он раз в месяц ходил смотреть, не вернулось ли то, что там когда-то гнездилось.

Полоса обломанных веток шла через весь сосняк и кончалась на прогалинке шагов в двадцать.

Посреди прогалинки лежал камень.

Серый. Гладкий. Врытый.

По плечо мне высотой, и вокруг него на два шага не было снега.

* * *

Я стоял и смотрел на него, и в голове у меня очень медленно вставало на место сразу несколько вещей.

Первая: он тёплый.

Вторая: до кольца отсюда полторы версты, и он не в кольце, а значит, он и есть тот двенадцатый, которого искали, — нет, стоп, двенадцатый в подвале, обкопан, обмерен, числится в реестре под номером двенадцать.

Значит, тринадцатый.

Третья: он тёплый, а восьмой — холодный.

— Ксаверий, ты это видишь?

Я прекрасно вижу.

— От него идёт тепло.

От него идёт жар, — поправил дракон. — Реннел, приложи руку и не спорь со мной, я это чувствую иначе, чем ты.

Я приложил.

Он был горячий.

* * *

Мы простояли на этой прогалинке, наверное, полчаса, и никто не сказал ни слова, кроме Гуша, который сказал одно.

— Сюда ходили, и не раз.

— А часто ходили?

— Обломы разного возраста, — доложил он, разглядывая ветки. — Есть старые, лет по десять. Есть свежие.

— Насколько свежие?

Гуш пощупал излом на ближайшей ветке.

— Зимние, — определил он. — Этой зимой ломали.

Реннел, — очень ровно заговорил Ксаверий Аргентум Третий. — Сто десять лет.

— Ксаверий, не начинай.

Я и не начинаю, — не согласился он. — Я просто произношу это вслух, потому что если я не произнесу, я буду думать об этом молча, и это хуже.

Он помолчал.

Сто десять лет я жил в полутора верстах от горячего камня и не знал о нём. И знаешь, что самое унизительное? Я знаю, почему не знал.

— И почему?

Потому что я не ходил за пруд, — отозвался дракон. — Мне было тяжело ходить. Я был большой, а потом стал занят, а потом стал маленький.

* * *

Тринадцатый камень я описал по всей форме в тот же вечер, и описание заняло две страницы.

Не потому, что было что описывать, — потому что я решил вести его так же, как восьмой, с первого дня.

Положение. Сосняк за прудом, от восточного угла зимовника на юго-запад тысяча девятьсот сорок шагов. От восьмого камня — тысяча четыреста двенадцать. От кольца — полторы версты с четвертью.

Вид. Серый, гладкий, без обработки, врыт. Над землёй по плечо. Формой не отличается от прочих.

Состояние. Горячий на ощупь. Круг протаявшей земли — два шага в поперечнике при снежном покрове в четверть аршина.

Окружение. Прогалина двадцати шагов, сосны по кругу, подлесок расчищен весной сего года силами хозяйства.

Вот на последнем пункте я остановился.

— Ксаверий, тут одно не сходится.

Что именно?

— Мы расчистили тут подлесок в апреле прошлого года. Двадцать десятин, три недели, шестеро.

Я помню.

— И мы не нашли камень.

Дракон помолчал.

Реннел, вы чистили подлесок, — уточнил он. — Вы рубили кусты и мелочь до высоты человека. Камень по плечо. Вокруг него на два шага голая земля.

— Значит, мы всё-таки прошли мимо.

Значит, вы прошли мимо шесть раз, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. — И, Реннел, я знаю, почему. Потому что вы искали не камень. Вы смотрели вверх, на гнёзда.

* * *

Вечером в кухне собрались все, включая Тегиша и Илмета, которые ничего не понимали и потому сидели тише всех.

Я выложил на стол безымянное письмо и рядом — свою запись о находке: место, промеры, температура на ощупь, ширина протаявшего круга, возраст обломов по оценке Гуша.

— Первое, что надо решить, — заговорил я. — Сообщаем службе или нет.

— А есть выбор? — уточнила Илария.

— Есть, — отозвался я. — По уставу держатель обязан сообщать о переходах, находящихся в его владении. Тринадцатый камень в реестре не значится. Значит, формально это не переход, а просто тёплый камень у меня за прудом.

— Тобиас, это крючкотворство.

— Это крючкотворство, — согласился я. — И это единственное, что я умею делать очень хорошо.

Мавра поставила чугунок и села.

— Мальчик мой, ты объясни по-простому, — потребовала она. — Что будет, если скажешь, и что будет, если смолчишь.

* * *

— Если скажу, — начал я. — Приедет служба. Обкопают, обмерят, поставят на учёт. И тогда у нас будет два коронных объекта вместо одного, и второй — горячий.

— И чем это плохо?

— Для земли это очень хорошо, — уточнил я. — Землю тогда не заберут никогда и никакими способами. И это очень плохо для всего остального, потому что горячий переход, о котором никто не знал сто десять лет, — это не наше дело. Это дело столицы.

— А если смолчишь? — не отступила Мавра.

— Тогда у меня будет время выяснить, кто по нему ходит, — отозвался я. — И кто написал мне записку.

Гуш поднял голову.