Гуш. Не пишет вовсе. Это я знаю точно, потому что подписывается в племенной книге крестом, и мы с ним об этом говорили.

Бернат. Пишет печатными, медленно.

Илмет. По-нашему не пишет ни строки.

Илария. Почерк знаю, не похож.

И седьмой я.

Оставался ровно один человек, у которого канцелярский почерк, доступ в кабинет и ключ на шее.

Я просидел с этой мыслью до четырёх утра, а потом встал, спустился в кухню и сделал единственное, что мог сделать, не потеряв себя.

Мавра уже растапливала.

— Мавра, у меня к тебе просьба, и она дурацкая.

— Ну, говори свою дурацкую.

— Напиши мне на листе одну фразу, — попросил я. — Своей рукой, как пишешь приходные списки.

Она выпрямилась.

Посмотрела на меня секунды три и, по-моему, поняла всё раньше, чем я объяснил.

— Диктуй, — распорядилась она.

Я продиктовал.

Она написала — крупно, с наклоном влево, теми же буквами, какими вела списки сорок лет, и почерк был не тот и близко.

Я стоял и смотрел на этот лист, и мне было стыдно так, как не было ни разу за два года.

— Мавра, прости меня за это.

— За что прощать-то? — не приняла она и забрала у меня перо. — Ты проверил и успокоился. Дурак был бы, если б не проверил и мучился.

Она сунула лист в печь.

— Только вот что, мальчик мой, — добавила Мавра, не оборачиваясь. — Ты у остальных тоже проверь. У всех. А то выйдет, что ты одну меня подозревал.

* * *

Прежде чем отдать письмо, я его переписал.

Своей рукой, слово в слово, и копию оставил у себя в приходной книге между листами — не пряча, а просто вложив.

Это придумал Кеша, и сделал он это в своей манере.

Реннел, ты собираешься отдать единственный экземпляр.

— Веккель велел не держать у себя.

Веккель велел не держать у себя оригинал, — уточнил дракон. — Он ничего не говорил про копию. Реннел, ты сорок лет проживёшь в мире бумаг и до сих пор не понял главного: бумага, существующая в одном экземпляре, не существует.

— Ксаверий, а если найдут копию?

Найдут копию — узнают, что ты знаешь про два входа, — согласился он. — А они и так это знают, они тебе сами и написали. Реннел, копия ничего не выдаёт. Она только не даёт им сделать вид, что письма не было.

* * *

Я отдал письмо Иларии через два дня.

Она положила его в тот же сундук, где держала счета, и на мой невысказанный вопрос ответила прежде, чем я успел его задать.

— В аптеке, Тобиас, — уточнила она. — В сундуке, который я двенадцать лет вожу с собой и от которого у меня один ключ. Если кто-то полезет туда, я узнаю по запаху.

Глава 9

Про то, что я собирался проверять почерки всех, я объявил заранее.

Так велела Мавра, и она была права: одно дело собрать образцы тайком и потом объяснять, зачем ты рылся в чужих бумагах, и совсем другое — сказать вслух, что будешь смотреть.

Объявил я это за завтраком, в двух фразах, и реакция вышла не та, которой я ждал.

Никто не обиделся.

Бернат отложил ложку и уточнил, надо ли писать печатными или как получится.

Пим спросил, войдёт ли это в его журнал.

Гуш сообщил, что не пишет, и предложил, если надо, поставить крест при свидетелях.

А Илария, приехавшая в тот день, положила передо мной на стол свою книжечку с записями за двенадцать лет и подвинула, не сказав ни слова.

— Илария, мне не нужна вся книжка.

— Вам нужен образец, который я не могла подделать заранее, — не согласилась она. — Тут двенадцать лет. Хоть на выбор берите.

Я взял и вернул через час, и она даже не проверила, все ли страницы на месте.

* * *

Образцы я собирал одиннадцать дней и собрал их так, что никто не понял, зачем нужна девятая графа.

Способ придумала Илария, и способ был издевательски простой.

— Тобиас, вам нужны почерки восьми человек. Заведите девятую графу.

— Какую ещё графу?

— В племенной книге. У вас там третья графа «кто наблюдал», и её заполняют трое: вы, Пим и Гуш крестом. Заведите ещё одну, для пометок наблюдателя. И объявите, что заполнять её обязаны все, кто в этот день был у зверя.

— Илария, но Бернат у зверя не бывает.

— Бернат чинит кормушки. Пусть записывает, что чинил. Тегиш ушёл, Илмет пишет по-своему, а по-нашему выучит к июлю, и вот тогда вы получите его образец законно.

Я так и сделал.

За одиннадцать дней в графе появились: мой почерк, Пимов, Бернатов печатный, крест Гуша, две строки Мавры — она заполнила, когда носила воду в третий двор, — и одна строка Илмета, написанная по-нашему, с четырьмя ошибками в шести словах.

Образец Иларии у меня был давно: её счета, её дозировки, её книжечка.

Ни один не походил на письмо даже отдалённо.

* * *

Про то, зачем вообще нужна была девятая графа, я Пиму объяснил честно, и он отнёсся к этому серьёзнее, чем я рассчитывал.

— Господин Тобиас, а я могу помочь?

— Ты уже помогаешь, ты ведёшь графу.

— Я не про это, — уточнил он. — Я про то, что я почерки помню.