Копуны дали второй помёт, и Илмет, увидев их впервые, простоял у решётки сорок минут и потом спросил через Кешу, почему у них лапы вывернуты наружу.

Я объяснял час.

На следующий день он спросил, почему у мунликов светится только край шерсти, а не вся, и я объяснял ещё полтора часа, и в конце он записал что-то в свою тетрадь и показал мне.

Записал он это по-своему, справа налево, и я не понял ни знака.

— Ксаверий, что он написал?

«Свет по краю, потому что вещество на конце волоса. Внутри волоса его нет», — перевёл дракон. — Реннел, он записал за тобой правильно и своими словами. Это, если ты не заметил, редкое умение.

Пошлина пошла в середине марта.

Первым прошёл не Кайрак — старик с перебитым носом из третьего кочевья, тот самый, что спрашивал про монету.

Он привёл двенадцать человек и шесть телег с солью и на камень положил не монету.

Он положил медное кольцо.

Он говорит, что это кольцо его матери, — перевёл Кеша, и я по голосу понял, что дракон недоволен. — Реннел, это дорого. Это неприлично дорого за один проход.

— Ксаверий, скажи ему, что я не могу это принять.

Не говори ему этого.

— Почему не говорить?

Потому что ты сам сказал ему в феврале: важно не что кладут, а что кладут по своей воле, — напомнил Ксаверий Аргентум Третий. — Он тебя услышал буквально. И если ты сейчас откажешься, ты назовёшь его дураком.

Кольцо ушло в камень.

Восьмой прогрелся к вечеру того же дня — круг протаявшей земли пошёл от ладони до полутора шагов за шесть часов.

Я стоял и смотрел на это, и рядом стоял Пим и записывал время, и вот тогда я впервые за весну подумал, что мы, кажется, выкарабкались.

Двадцатого числа я так думал.

* * *

Тегиш ушёл домой в середине марта, с ходкой старика из третьего кочевья.

Прощание вышло коротким и неловким, потому что у них не прощаются: у них говорят, когда вернутся, и если не знают когда — не говорят ничего.

Он подошёл ко мне у камня, поставил на землю мешок и произнёс длинную фразу.

Он говорит, что сын останется, — перевёл Кеша. — И что он не будет спрашивать про сына в письмах, потому что письма читают чужие.

— Ксаверий, спроси: он хочет, чтобы я писал?

Тегиш ответил одним словом.

Нет, — отозвался дракон. — Он говорит: пиши, когда будет плохо. Хорошее он и так узнает.

Илмет стоял в трёх шагах и не подошёл ни разу.

Они не обнялись, не пожали рук и вообще, по-моему, не посмотрели друг на друга прямо ни разу за всё прощание. Отец сказал что-то, глядя мимо. Сын ответил, глядя в землю.

Потом Тегиш взвалил мешок и пошёл к камню, а Илмет развернулся и пошёл к дворам, и я честно говоря, растерялся.

— Ксаверий, у них что, так принято?

У них принято именно так, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. — И, Реннел, прежде чем ты решишь, что это холодно: мальчик вчера полночи чинил отцу сапог. Молча, при мне, при одной свече. Я смотрел и не мешал.

* * *

В феврале ко мне приехал Марек Хольт — впервые после апреля, и сделал это по службе.

Квартальная проверка реестра: держатель предъявляет книгу проходящих, смотритель сверяет с монетами и подписывает.

Он приехал утром, отработал четыре часа и не сказал ни одного лишнего слова.

Реестр за квартал: одиннадцать проходов, одиннадцать монет, всё сходится.

— Барон, у вас в графе «прозвание» девять раз «Кайрак».

— Это старший ходки. У них так принято.

— Я помню, я вам это сам объяснил в апреле, — не принял он. — Барон, я не про то. Я про то, что у вас в апреле было заведено отдельным листом описание примет, а с ноября его нет.

Я открыл реестр и посмотрел.

Лист был. До ноября — с приметами, с ростом, с бородой, с тем, что носит. С ноября — пусто.

— Виноват, — признал я. — С декабря у меня было не до того.

— Барон, я это записал в отчёт, — сообщил Марек Хольт. — Не как нарушение, как упущение. Вам ничего не будет, но вы должны знать, что я это записал.

— Спасибо, что сказали.

— Я обязан, — уточнил он. — Держатель имеет право знать, что о нём написано.

Он собрал бумаги и на пороге остановился.

— И ещё одно, уже не по службе.

— Слушаю вас, магистр.

— Мой отец зимует в сарае за болотом, — доложил Марек. — Мне об этом сообщили в декабре.

Я молчал.

— Барон, я не прошу его устраивать, — продолжил он. — Я прошу другого. Если он зимой сляжет, сообщите мне. Не ему — мне. Он не сообщит.

— Сообщу в тот же день.

— Благодарю вас, — отозвался Марек Хольт и вышел.

* * *

Двадцать первого марта Пим прибежал с обхода один.

Гуша не было, и это меня подкинуло со стула раньше, чем он открыл рот.

— Пим, а где Гуш остался?

— Там остался! — выпалил он. — Господин Тобиас, следы! Свежие!

— Дыши. Говори по порядку.

Он вдохнул, выдохнул и заговорил так, как я его два года учил: сперва что, потом где, потом когда.