— Господин Тобиас, человек у ворот. Один, верхом, при бумагах.

— Что за бумаги при нём?

— Не показывал, — уточнил Пим. — Но у него сумка через плечо, и он её придерживает.

— А как он выглядит?

— Лет пятидесяти, в тёмном, без знаков.

Я отложил перо и посидел секунды три.

— Пим, запиши в хозяйственный журнал: двенадцатое мая, около полудня, прибыл посетитель. И оставь место, я допишу имя.

* * *

Он ждал у ворот и не входил, хотя ворота стояли открытыми с апреля.

Лет пятидесяти с небольшим. Ни толст, ни худ. Одежда тёмная, дорожная, хорошего сукна, без единого знака различия. Конь под ним был служебный — я это определил по клейму на упряжи, потому что за полтора года выучился читать клейма, как читают почерк.

— Барон дан Реннел?

— Он самый, к вашим услугам.

— Веккель, Королевская портальная служба, отдел внештатных переходов.

Он слегка наклонил голову.

Я стоял и молчал секунды две дольше приличного.

— Прошу в дом, я вас провожу.

— Благодарю, — отозвался Веккель. — Сперва я хотел бы посмотреть переход. Если позволите.

* * *

К восьмому камню мы шли молча, и я за эти четыреста шагов успел передумать примерно всё.

Он не привёз предписания. Он приехал один. Он попросил разрешения — «если позволите», — хотя по уставу мог не просить.

Реннел, — заговорил Кеша с моего плеча. — Перестань выстраивать версии, - произнес дракон с которым, пока мы шли, я успел поделиться каждой из них.

— Ксаверий, он приехал один.

Он приехал один, и это единственное, что мы про него знаем. Всё остальное ты сейчас выдумаешь.

У камня Веккель остановился шагах в трёх.

Постоял. Приложил ладонь — не сразу, а помедлив, как прикладывают к чужой печи.

И сказал вещь, от которой я растерялся окончательно.

— Он у вас горячий.

— Горячий с середины марта, — подтвердил я.

— Барон, вы понимаете, что вы сделали?

Слова Веккеля, признаться честно, на несколько секунд поставили меня в тупик, ибо я не знал, что ему ответить.

— Я восстановил проходы, - выдавил я из себя.

Веккель убрал руку.

— Вы не восстановили проходы, — не согласился он. — Вы поставили остывающую тропу обратно на ход. Барон, за сто двадцать лет службы это делали дважды, и оба раза это делала корона, комиссией, с бюджетом и с провалом.

— Я этого не знал.

— Разумеется, не знали, — согласился Веккель. — Иначе бы не взялись.

Он обошёл камень кругом, разглядывая протаявшую землю.

— Расскажите, — велел он.

* * *

Я рассказывал час.

Про мор. Про соль. Про цикл. Про сход семи кочевий. Про три бесплатные ходки, которыми оплатил чужую очередь.

Он слушал, не перебивая, и записывал в книжечку — так же, как Крич, только почерк был другой, и я поймал себя на том, что смотрю на его руки и жду, что он выронит перо.

Он не выронил.

— Три ходки, — повторил он, когда я закончил. — Шестьдесят с чем-то золотых.

— Шестьдесят четыре по расчёту.

— И вы отдали их за то, чтобы семь кочевий возили соль на два дня дальше.

— Отдал, и не жалею.

Веккель закрыл книжечку.

— Барон, это лучшее вложение в коронный переход за всё время, что я служу, — отозвался он. — И я говорю это как человек, который двадцать три года подписывает сметы.

* * *

По дороге от камня к дому Веккель задал ещё три вопроса, и все три были не о том, о чём я ждал.

— Барон, сколько у вас работников?

— Семеро, считая двух подённых.

— На полторы тысячи десятин.

— На полторы тысячи десятин, — подтвердил я.

Он шёл, глядя под ноги.

— В моём отделе одиннадцать смотрителей на девяносто четыре перехода, — сообщил он. — Из них четверо старше шестидесяти. Барон, я вам это говорю не для жалобы, а для сведения: вы не единственный, у кого всего мало.

— Магистр Веккель, а сколько переходов действующих?

— Из девяноста четырёх — шесть, — отозвался он. — Считая ваш.

Я остановился.

— Шесть на всё королевство?

— Шесть, — подтвердил Веккель. — Барон, семьдесят лет назад их было девятнадцать. Тридцать лет назад — одиннадцать. Сейчас шесть.

Он тоже остановился.

— И вот теперь второй вопрос, ради которого я это сказал, — продолжил он. — Ваш прогрелся. Скажите мне честно, как вы думаете: это ваша заслуга или везение?

Я подумал.

— Наполовину везение, — отозвался я. — Мне повезло, что причина была на той стороне и что её можно было устранить. Если бы у меня вымерли кисейницы, я бы ничего не сделал.

— А вторая половина?

— А вторая половина — журналы, — уточнил я. — Магистр, я узнал про остывание на третьи сутки, потому что пятнадцатилетний мальчишка трижды в день записывает ширину протаявшего круга. Без этого я бы заметил в феврале.

Веккель молчал шагов двадцать.