— Затем, что мне так спокойнее, — не приняла она вопроса. — Тобиас, я не всё делаю по медицинской надобности. Иногда я делаю по своей.

* * *

Дома нас ждали три новости, и первая была хорошая.

Кисейницы дали вторую кладку.

Это была новость, которую Пим держал сорок один день и о которой не написал мне ни строчки, потому что писать было некуда.

Четыре яйца, отложены в конце января, что на два месяца раньше прошлогоднего срока и, по всей вероятности, означало, что птице наконец хватает корма.

Пим показывал журнал, дрожа от гордости и от холода одновременно.

— Я в гнездо не лез. Ни разу. Даже когда она слетала.

— Я знаю, что не лез.

— Откуда вы знаете?

— Из записей, — отозвался я, листая. — Ты пишешь наблюдения с шести шагов. Если бы ты подошёл ближе, у тебя появились бы подробности, которых с шести шагов не видно. Их нет.

Пим покраснел.

Вторая новость была никакая: копуны дали второй помёт, все живы, и это означало, что к осеннему счёту у нас будет вид, только считать теперь некому и незачем, потому что грамоты нет.

А третья ждала меня на столе в кабинете.

* * *

Писем было четыре.

Первое — от Дербена. Он спрашивал, будет ли весенняя поставка, потому что дом Виттеринга в Кальтене прислал ему запрос на панцирную пластину и он не знает, что отвечать. Письмо было от третьего февраля.

Второе — от Иветты Марвейн. Уведомление: строительство складского двора начато, постоялый двор заложен, первый взнос по договору — сто двадцать золотых — внесён в контору Кернель на моё имя двенадцатого января.

Сто двадцать золотых. Пока я ходил по соляной степи.

Третье — от магистра Крича. Три пункта, как всегда.

Первое: настоящим сообщается, что производство по факту изъятия приложений из архивного дела завершено.

Второе: установить лицо, изъявшее приложения, не представилось возможным по причине утраты журнала выдачи дел за семидесятый год.

Третье: приостановление в отношении старшего камня Реннельского перекрёстка сохраняется до особого распоряжения.

И ниже, без нумерации: «Барон, журнал выдачи за семидесятый год был на месте в июне. Я держал его в руках».

* * *

Четвёртое письмо было без подписи.

Я это понял не сразу — сначала перевернул лист, поискал на обороте, потом посмотрел на просвет, как дурак.

Оно было в одну строку, писанное хорошим канцелярским почерком:

«Держателю следует знать, что переход, за который он отвечает, имеет два входа».

Я сидел с этой строкой минут десять.

Потом позвал Кешу.

* * *

Покажи конверт, — потребовал он.

Конверта не было. Лист лежал сложенным, без печати, без адреса.

Кто принёс?

— Мавра! — окликнул я через дверь. — Кто принёс четвёртое письмо?

— Какое четвёртое? — отозвалась она из кухни.

— Которое без подписи.

Мавра появилась в дверях, вытирая руки.

— Не было четвёртого, — определила она. — Было три. От Дербена, от той женщины и от Крича. Я их сама складывала на стол.

— А это тогда что такое?

Она подошла, взяла лист, прочла и очень аккуратно положила обратно.

— Этого не было, — повторила Мавра.

* * *

Реннел, — заговорил Кеша после долгой паузы. — Спроси её про даты.

— Мавра, когда пришло последнее из трёх?

— Кричево, — отозвалась она. — Двенадцатого февраля, с возчиком.

— А после двенадцатого в кабинет кто заходил?

Мавра подумала.

— Я, — доложила она. — Каждый день топила. Пимка два раза, брал бумагу. Бернат один раз, смотрел раму.

— И больше никто?

— И больше никто, — подтвердила она. — Мальчик мой, кабинет запирался. Ключ у меня на шее висел все сорок суток.

Я посмотрел на неё.

Она стояла в дверях, семидесятичетырёхлетняя, в переднике, и на шее у неё действительно была тесьма с ключом, которую она с осени не снимала.

— Мавра, я тебя ни в чём не подозреваю.

— Знаю, что не подозреваешь, — не приняла она. — Я сама себя сейчас подозреваю. Потому что если ключ был у меня и в кабинет никто не входил, то откуда бумага?

* * *

Мы обыскали кабинет вчетвером.

Ничего.

Ни следов на подоконнике, ни сдвинутых половиц, ни щели в раме — Бернат раму смотрел в январе и как раз тогда законопатил, о чём была запись в хозяйственном журнале Пима, потому что Пим записывал теперь всё.

К полуночи Илария, сидевшая в углу и не участвовавшая в поисках, подала голос.

— Тобиас, вы ищете не то.

— А что надо искать?

— Не как оно попало в комнату, — уточнила она. — А зачем его написали.

Она подошла к столу и развернула лист.

— Смотрите. Это не угроза. Это не требование. Тут даже не сказано, где второй вход. Тут сказано ровно одно: что вы чего-то не знаете.

— И что это значит?

— Чтобы вы начали поиски, разве это непонятно? — отозвалась Илария тен Овеск.

* * *

Она права, — согласился Кеша.