— Ксаверий, ты понимаешь, кто это написал?

Не понимаю. Понимаю только, что писал человек, знакомый с уставом.

— Почему ты так решил?

Из-за слова «держатель», — пояснил дракон. — Реннел, тебя так называют в трёх местах на свете: в предписаниях службы, в уведомлениях палаты и в уставе. Твои соседи зовут тебя бароном. Дербен — бароном. Марвейны — бароном.

— Значит, писал служащий.

Или тот, кто хочет, чтобы ты так подумал, — не согласился Ксаверий Аргентум Третий.

* * *

Пока искали, случилось то, чего я не ожидал: Урочище за сорок суток не развалилось.

Более того, оно работало лучше, чем при мне.

Я это понял, когда сел разбирать журналы.

Кормовой журнал вёлся ежедневно, без пропусков, с подписью в третьей графе. Из сорока одной записи в тридцати восьми стояло «Пим», а в двух — «Бернат», второй почерк был корявый, потому что Бернат писал печатными и медленно.

Расход кормов сошёлся с остатком с погрешностью в полпуда на сорок суток. Это лучше, чем у меня.

Воскресные посещения зимой не проводили, но в феврале Пим по собственному почину пустил школьного учителя Аммеля с учениками — бесплатно, потому что «денег брать без вас я не стал, а не пустить было глупо».

И приписка ниже: «Магистр Аммель спрашивал про улитку. Я сказал: не знаю. Он сказал: правильный ответ».

* * *

— Пим, подойди на минуту.

— Чего вам, господин Тобиас?

— Ты за сорок суток ни разу не ошибся в расходе, — доложил я, не поднимая головы от книги.

Он замер в дверях.

— А это плохо или хорошо?

— Это попросту невозможно, — уточнил я. — Пим, я веду эту книгу полтора года и ошибаюсь раз в две недели. Ты ошибок не сделал ни одной. Как?

Он потоптался.

— Я два раза считал, — признался он наконец. — Вечером считаю и записываю. А утром считаю снова, до того как посмотрю, что записал.

— И если не сходится?

— Если не сходится, считаю третий раз, — доложил Пим. — И записываю то, что вышло дважды из трёх.

Я отложил перо.

— Кто тебя этому научил?

— Никто, — отозвался он. — Я сам придумал, потому что боялся.

* * *

Первые десять дней я искал неправильно и потратил их зря, и это стоит описать, потому что зря потраченное время — тоже часть работы.

Первый день. Обошёл ограду по всему периметру. Полторы версты, пять калиток, ни одного пролома. Полдня.

Второй и третий. Обошёл болотную кромку с Гушем. Следы Фойта, следы копача, следы наших же людей. Ничего.

Четвёртый. Спустился в подвал и два часа простукивал стены. Простукивал, замечу, не зная, что именно должен услышать, и услышал ровно то, что слышит человек, стучащий по камню: стук.

Пятый и шестой. Читал устав. Раздел о переходах, раздел об обследовании, раздел о признаках. Искал, как отличить настоящий переход от простого камня, и нашёл: «признаком является теплоотдача, устанавливаемая приложением ладони либо тепломером».

Тепломера у меня не было. Ладоней было две.

Седьмой, восьмой, девятый. Ходил по Урочищу и прикладывал ладони ко всему, что напоминало врытый камень.

Таких оказалось одиннадцать: четыре межевых столба, три надгробия на семейном участке за парком, два камня в фундаменте акведука и два просто камня.

Все холодные.

Десятый. Сидел в кабинете и злился.

Вот на десятый Гуш и подошёл ко мне со своим вопросом про дверь, и я до сих пор считаю, что он подошёл не случайно, а потому, что видел меня девять дней подряд и на десятый решил, что хватит.

* * *

Второй вход мы нашли на одиннадцатый день.

Не потому, что были умны, а потому, что я перестал искать вход и стал искать следы.

Логика была простая, и до неё я додумался не сам — до неё додумался Гуш, а я только оформил.

— Господин, вы ищете дверь, — заметил он, когда мы третий день ходили по болотной кромке.

— Ищу дверь, ты прав.

— А дверью ходят, — уточнил Гуш. — Значит, есть тропа. Не магическая. Обычная.

— Гуш, тут снег с ноября. Всё замело.

— Замело поверху, — не согласился он. — А внизу нет. Тропу зимой видно не по снегу. Тропу видно по кустам.

Я не понял, и он показал.

* * *

Он привёл меня в ольшаник за третьим двором и остановился.

— Смотрите на ветки.

Я смотрел минуты две и ничего не видел.

— На высоте плеча, — подсказал Гуш.

И тогда я увидел.

Ветки на высоте примерно моего плеча были обломаны. Не срублены — обломаны, как ломает их человек, идущий в темноте и отводящий рукой. Обломы старые, зачерневшие, но не заросшие.

Они шли полосой.

Гуш пошёл по этой полосе, и я за ним, и мы шли минут сорок, и полоса вывела нас не к болоту, не к пролому в ограде и не к сараю Фойта.

Она вывела к пруду.

* * *

Точнее, к тому, что было за прудом.