Тегиш пошёл провожать до камня и остался на нашей стороне ещё на месяц — доучивать нас языку, потому что сын его к тому времени знал по-нашему сорок слов, а мы по-ихнему полторы сотни, и было ясно, что через месяц мальчишка обгонит нас всех и переводить будет он.

Шли восемь дней вместо четырёх.

Сильно мело.

* * *

На четвёртые сутки Илмет впервые за всю дорогу заговорил сам.

До этого он молчал — не от страха, как я решил вначале, а от того, что у них младший не заговаривает первым, и это правило он соблюдал так же строго, как Гуш соблюдал своё немногословие.

Он подошёл ко мне на привале и произнёс фразу, которую явно готовил.

Слов пять, по-нашему, с чудовищным выговором.

— Ксаверий, что он сказал?

Он сказал: «Господин, я буду смотреть зверей», — перевёл Кеша. — Реннел, он готовил эту фразу четыре дня. Ответь как следует.

Я подумал.

— Скажи ему: не «буду смотреть», а «буду наблюдать», — распорядился я. — И объясни разницу.

Реннел, у них нет этого различия.

— Тогда пусть это будет первое, что он у нас выучит, — не согласился я. — Ксаверий, объясни: смотреть — это когда глядишь. Наблюдать — это когда глядишь и записываешь.

Дракон перевёл длинно.

Илмет выслушал, кивнул и повторил новое слово четыре раза, шевеля губами, пока не запомнил.

К вечеру он спросил, чем записывают.

* * *

Кеша всю дорогу молчал.

Он вообще с той ночи, когда погонщик рассказал про человека на дальних разливах, стал молчалив по-новому: не обиженно и не устало, а сосредоточенно, как молчит счетовод над сходящейся не туда колонкой.

На седьмой день я не выдержал и спросил.

— Ксаверий, ты считаешь что-то, чего не говоришь.

Считаю.

— И скажешь мне что-нибудь?

Скажу, когда сойдётся. Реннел, я не люблю произносить половину.

— Ксаверий, у нас впереди два дня пути и мешок на плече. Произнеси половину, я никому не передам.

Дракон помолчал.

Хорошо, — уступил он в этот раз. — Меня беспокоит, что всё это слишком дёшево.

— В каком смысле дёшево?

В самом прямом, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. — Посчитай сам. Восемь коров — это, по вашим ценам, золотых сорок. Дорога с ними от Вирлани через перевал — ещё двадцать, если считать людей и корм. Итого шестьдесят.

— Шестьдесят золотых, чтобы уронить мою тропу.

Шестьдесят золотых, чтобы уронить коронный переход, — уточнил дракон. — Реннел, за такие деньги в Вельне покупают трактир. Тот, кто это сделал, потратил меньше, чем ты платишь Иларии по договору за два года.

Я шёл и думал.

— И что это значит?

Одно из двух, — отозвался Кеша. — Либо у него совсем нет денег и он гениален. Либо он не считал деньги вовсе, потому что они не свои.

* * *

Восьмой камень мы прошли на девятый день, к ночи.

Я вышел первым — так решили, потому что если бы за эти сорок суток что-то случилось на нашей стороне, лучше было бы, чтобы это встретил я.

Ничего не случилось.

Прогалина. Снег. Кольцо камней, из которых горел один — второй, тот, что живой сорок лет, — а восьмой был холодный настолько, что от него уже не шло совсем ничего.

И на прогалине сидел Пим.

В тулупе, на перевёрнутом ведре, с журналом на коленях, и по слою снега на плечах было видно, что он сидит тут не десять минут.

— Пим, ты чего тут делаешь среди ночи?

— Дежурю, — доложил он, вставая. — Сорок первые сутки, господин Тобиас.

* * *

Дежурил он, как выяснилось, с тридцать восьмых.

Не потому, что я велел — я этого не делал. Он сам посчитал сроки, прибавил три дня на непогоду и с тридцать восьмых садился у камня на закате и сидел до полуночи, потому что «если бы вы вышли и никого не было, вы бы пошли к дому по темноте и через пруд».

— Пим, через пруд я бы не пошёл.

— В прошлом году пошли, — не согласился он.

Тут крыть было нечем.

* * *

Обратная дорога заняла восемь дней, и восемь дней в мороз с грузом — это не то же самое, что восемь дней налегке.

Про то, как мы шли, скажу коротко.

Мело четверо суток из восьми. На третий день Гуш шёл впереди и протаптывал, и мы трое шли за ним след в след, и он это делал двенадцать часов подряд и не сменялся, потому что менять было некем: я на его шаге не выгребал, Илария тем более.

На пятый день у нас кончилось масло для фонарей. Не по расчёту — расчёт был верный. Просто в мешке подтекло, и мы обнаружили это на привале.

Остаток вечеров шли и сидели в темноте, при одном фонаре, который зажигали на четверть часа, чтобы поесть.

На шестой Илмет заболел.

Не сильно — простыл, дал жар к вечеру. Но у нас в шести днях от жилья заболел тринадцатилетний, которого я взял под расписку у отца три недели назад.

Илария сбила ему жар за ночь.

Она сидела с ним до трёх, потом разбудила меня и легла сама, и это была единственная ночь за всю поездку, когда мы менялись у больного, как меняются в больнице.

— Илария, вы сказали, что он не тяжёлый.

— Он и правда не тяжёлый.

— Тогда зачем менялись?