— А что будет, если вы не уживётесь? — спросила и встала с дивана, обошла его и завела руки за спину, чтобы не психовать и не теребить себя за кольца на пальцах. — Руслан, давай мы представим ситуацию, что вы не ужились. Давай ещё одну ситуацию представим — через пять лет эта девочка поймёт, что не хочет быть в браке с деспотичным и самонадеянным мужчиной. И влюбится в какого-нибудь музыканта. Что ты делать будешь?

Руслан откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и оскалился по-злому и циничному.

Мне становилось плохо от того, насколько он похож на своего отца. Причём ещё год назад Руслан так себя не вёл, у него были границы, у него было понимание, что об этом с мамой можно разговаривать, об этом не стоит. Но сейчас, мне казалось, он меня не воспринимал матерью, я была для него девочкой-подростком, его подружкой. И мне очень хотелось это исправить, но я считала, что до Руслана дойдёт всё только в том случае, если я очень вовремя выгадаю момент. Кричать, доказывать, что он не прав, бессмысленно, но вот вовремя сказать одно важное слово намного важнее.

— Даже если она влюбится в какого-нибудь засранца, поверь, я и этот вопрос решу, просто убрав его с дороги.

— А если ты влюбишься? — я вскинула подбородок и посмотрела свысока на сына.

А он покачал головой.

— Мама, я не девочка-гимназистка для того, чтобы рассуждать категориями «влюбиться». Я взрослый мужчина, я рассуждаю категориями выгодно — невыгодно. Если мне невыгодно будет влюбляться, я не влюблюсь.

Я потёрла лоб и покачала головой. Он был непрошибаем.

— Я не приеду. Что хочешь делай: отцу жалуйся, на меня дави, я не приеду. Я не собираюсь участвовать в этом цирке невменяемых.

Руслан обозлился, упёр ладони в подлокотники кресла и медленно встал.

— Мама. Я с тобой по-хорошему говорю, я признаю свою вину. Я считаю, что поступил неправильно, но ты вместо того, чтобы понять и простить, сейчас встаёшь в позу. Это не позиция взрослого человека, это позиция обиженной девочки, капризной.

— Если ты ещё хоть раз в отношении меня применишь словосочетание «капризная девочка», «недостойная оплошность», «грех», Христом Богом клянусь, ты больше на порог этого дома не ступишь.

Я была достаточно мягка и тверда одновременно для того, чтобы Руслан понял абсурдность всего происходящего, но он не понял. Он вскинул подбородок, развернулся и быстро вышел из гостиной, наплевав на то, что он вообще-то хотел пообщаться с Митей. Поэтому я пришла к выводу, что общение ему нужно было исключительно как предлог.

После обеда мне надо было заехать к родителям, а мама была навеселе. Смотрела какую-то телепередачу, и когда я появилась на пороге, она тут же засуетилась.

— Как отец?

— Лежит… — произнесла она, пожимая плечиком.

А я впервые ощутила, что мне безумно сложно, мне тяжело. Я впервые ощутила, что я не могу находиться в том состоянии пятилетнего ребёнка, когда всё приходится делать самой. Я опустилась в кресло рядом с матерью и тихо попросила:

— Пожалуйста, вы можете хоть немного прекратить убивать себя?

Мама меня не слышала, она стала размахивать руками, говорить, что я всё близко принимаю к сердцу.

— Ярочка, как ты понять не можешь. Всё у нас хорошо. Мы же не сидим у тебя возле порога.

Я обняла себя за плечи. Я просто хотела, чтобы у меня была мать. Я просто хотела, чтобы я могла вот так вот приехать и просто сказать о том, что мне больно, страшно и тяжело.

Блин, я женщина за сорок лет. Но внутри меня сидит всё та же маленькая Ярослава, которая училась сама варить макароны. Поэтому у меня были такие отношения с семьёй Вадима. Поэтому я там воспринимала за поддержку даже издёвку, потому что у меня вообще ничего не было.

Красивая история, где все пазлы идеально сошлись друг с другом кончиками.

Больная история…

Я уехала от родителей в состоянии разбитом и поэтому решила, что мне одной страдать бессмысленно. И когда Гурьянов в очередной раз позвонил, я спустила на него всех собак.

— Ты клялся, что я пожалею о том, что развелась с тобой, но пока что жалеешь только ты. Ты клялся, что я буду стоять на коленях перед тобой только ради того, чтобы ты вернулся в семью, но пока что ползаешь вокруг меня только ты. Вадим, скажи, что тебе нужно? Прекрати эту игру. Ты ничего не можешь гарантировать. Ты элементарно не смог гарантировать того, что я захочу к тебе вернуться и пожалею о годе в разлуке! Лжец и беспомощный баран!

— Я сейчас приеду, и мы поговорим, — прозвучал холодный голос в трубке Гурьянова.

— Не надо ко мне приезжать, — рыкнула и перестроилась из ряда в ряд.

— Надо, — спокойно произнёс Вадим.

И у меня слёзы на глаза навернулись, потому что сейчас в его речи не было никакого бахвальства, не было никакого эгоизма. Он так говорил со мной, когда знал, что мне плохо.

Беспричинно.

Обнимал тогда, прижимал к себе. Гладил по спине, по волосам. Слегка наклонялся, чтобы дотронуться губами до виска.

Но я не в браке. Поэтому усмехнулась зло.

— Только попробуй приехать.

— Я приеду, — упёрто заявил Гурьянов. — И ты мне обо всём расскажешь. На всех нажалуешься, а ввалю схожу этим всем…

***