— О господи, Гурьянов, — произнесла высокомерно и презрительно. — Терпел ты, Гурьянов! Такие мужчины, как ты, никогда ничего не терпят, у тебя терпения просто не хватит. Да чтоб ты понимал, ты настолько нетерпеливый, что, когда тебе делали ФГС, я не могла никуда шагнуть от тебя, чтобы когда ты придёшь в себя после наркоза, не разнёс полбольницы от того, что у тебя где-то по пищеводу как-то неприятно колет. Ты никогда не умел ничего терпеть, и если ты сейчас мне ещё раз начнёшь рассказывать о своём практически дьявольском терпении, которое длилось больше, чем двадцать лет, я клянусь, эта чашка кофе окажется у тебя на груди.

Гурьянов растерялся от такой отповеди и, расправив грудь, выдохнул:

— А чего это ты на меня орёшь?

Глава 16

Я почесала левую бровь и покачала головой.

— Я на тебя не ору, я тебе объясняю ситуацию так, как она выглядит на самом деле. Твоё терпение излишне преувеличено.

Гурьянов нахмурился, руки в карманы засунул, посмотрел на меня волком.

— Знаешь что, ты вот сейчас такая гордая здесь стоишь, выкобениваешься передо мной, потому что только я тебе это позволяю делать, потому что будь у меня дурное настроение, черта с два, ты бы сейчас рот открыла.

Я сузила глаза и вздохнула, делая шаг в сторону от калитки, дотронулась кончиками пальцев до кустов спиреи и медленно произнесла:

— Мне всегда в тебе нравилось, что даже в самой безвыходной ситуации ты продолжаешь давить на то, что ты единственный правый в этой истории. А знаешь, мне что ещё нравилось? После развода осознавать, что ты настолько циничная сволочь, что с утра спал со мной в гардеробной нагло, жёстко, абсолютно пошлейшим образом, а в обед ты целовал другую бабу. И вот тогда на меня накатывало, что ты ведь и со мной так поступал…

Я усмехнулась, заталкивая воспоминания поглубже, потому что, когда до меня это дошло, я думала, меня будет полоскать ближайший год рвотой при одной мысли о бывшем муже, но сейчас я планировала ему всё это вывалить.

Он же терпеливый, пусть терпит.

— Знаешь, мне просто в какой-то момент стало понятно, что ты, сползая с неё, на карачках тащился ко мне, пропитанный её слюнями, её потом. И при этом ты делал вид, будто бы у нас с тобой всё в порядке. Ты скажи, у тебя какие-то отклонения, что тебе нужно было проживать эти моменты? Тебе нужно было наблюдать за тем, как я с тебя стягивала одежду, как я тебя сама провожала в ванну, как я с твоей кожи смывала невидимые следы присутствия другой женщины? Скажи мне, пожалуйста, у тебя с головой вообще всё в порядке?

Гурьянов зарычал, дёрнулся ко мне, перехватывая за талию. Я отставила чашку с кофе в сторону, на вытянутой руке держала её, чтобы только он не расплескал ничего.

— А тебе не кажется, что ты перегибаешь? Я никогда так не поступал с тобой, и уж тем более...

— Да, тем более ты так никогда не поступал со своей любовницей. Только я тебе точно могу сказать, что после того, как у нас с тобой всё было в гардеробной, ты в душ не сходил, а это значит, ты пошёл к ней с моим запахом на коже. И из этого я делаю вывод, что у тебя давно крыша протекает, только на почве чего она вдруг стала такой, мне пока непонятно. И чем больше ты будешь рассказывать мне дурные истории о том, что, во-первых, я там кого-то опозорила, — я вытянула вторую руку и стала загибать пальцы, — во-вторых, я должна вести себя как-то благообразно для того, чтобы у Руслана всё срослось с женитьбой. В-третьих, я должна вести себя правильно, чтобы в прессе не ходили никакие дурные слухи — я на всё это буду смотреть сквозь пальцы. Потому что по факту пятнал репутацию ты! Нет ничего достойного в том, чтобы изменять жене.

Гурьянов тряхнул меня снова, и я с трудом удержалась от того, чтобы не развернуть чашку в его сторону и не выплеснуть ему в лицо кофе. Но поскольку я завелась, остановить меня было очень проблематично.

Я завелась.

Я планировала сделать всё возможное для того, чтобы Гурьянов забыл, как это приезжать ко мне по утрам.

— О, а знаешь, мне ещё что интересно: если бы ты был настолько честным мужиком, реально хорошим мужиком, а не просто названием определённого вида, то ты бы мне был верен, как бродячий пёс, и тебе было бы наплевать на то, что у нас с тобой происходит в жизни. Ты бы просто ждал меня. Ты бы никогда не позволил произойти тому, что случилось. Ты бы использовал все возможные способы только для того, чтобы я никогда не пережила ужас, сравниваемый со смертью в мгновение. Ты бы сделал всё возможное, но только бы не изменил мне. Но поскольку ты всё-таки это сделал, я считаю, что ты человек пропащий, низкий, недобросовестный. Если бы ты действительно хоть один день из всего того времени, о котором ты говоришь, что ты меня терпел — любил меня, ты бы побоялся причинить мне боль. Ты бы не сделал никогда со мной ничего подобного. Но нет, тебе это нужно было, тебе это важно было, ты как будто бы подчёркивал собственное величие своей изменой, ты даже о ней говорил, и то с каким-то пафосом и возмездием. За что ты мне мстил, Гурьянов?