Я свободной рукой ударила ему в грудь, стараясь оттолкнуться от него.

— Прекрати здесь свои патетичные речи. Ты знаешь, как очень хороший прокурор сейчас себя ведёшь, — медленно, по слогам произнёс бывший муж, но глаза у него стали ледяными.

Он понял, что шутки закончились, и сейчас либо я его сломаю, либо он меня сломает. Он наконец-таки осознал, что в игру под названием «Доведи бывшего» можно играть вдвоём, и я только что сделала свой ход.

— А что тебе не нравится в моей речи? Наверное, отсутствие финала, но я тебе сейчас вот его дам. Ты приезжаешь ко мне, обиваешь пороги моего дома, кричишь о том, что тебе очень нужно общаться с сыном. А вот у меня для тебя вопрос: а на что ты готов, чтобы получить доступ к телу, которое ты терпел на протяжении стольких лет, к ребёнку, о котором тебе было не было никакого дела на протяжении последнего года? Мне вот интересно, а на что ты способен для того, чтобы всё это получить? Ты же так хочешь вернуться! Тебе же так важна картинка идеальной семьи. Тебя же, видимо, семья-то с любовницей не устраивает. У тебя там, видимо, может быть, ребёнок бракованный какой-то родился.

И в этот момент я поняла, что близка к тому, что Вадима могла просто сорвать.

Он схватил меня за талию, больно сдавил, что рёбра начали трещать, в глазах бешеный блеск, граничащий с животным безумием.

Я усмехнулась, показывая зубы.

— Ну что, ты готов сделать, Гурьянов? Давай, давай, встань на колени, встань передо мной на колени и умоляй меня простить тебя. Я так хотела на протяжении всего этого года посмотреть на эту картинку. Давай, Гурьянов, ну же, ты же настоящий мужик, а для настоящего мужика ничего не стоит просто взять и опуститься на колени перед той, кого ты убил… Давай, Гурьянов, сделай шаг…

Глава 17

Гурьянов смотрел на меня, как дикий зверь: с жаждой охоты и жаждой обладания. Его зрачки пульсировали, а голубые, ледяные глаза обдавали мертвецким холодом.

— На колени, — по слогам произнесла я.

И в этот момент Гурьянов, придя в себя, вынырнув из моих эмоций, отчаяния, горя, боли, прикрыл глаза, словно бы успокаиваясь, мысленно давая себе затрещину и оплеуху, что не может какая-то баба взять и просто так вывести его на чувства. Но я была не просто какой-то, я была той самой женщиной, которая знала о его страхах, о его болезнях, о его переживаниях.

— Тебя просто бесит, что ты меня ещё любишь, — усмехнувшись, произнёс Гурьянов, начиная второй раунд.

— Не люблю, — мягко произнесла я, возвращая чашку к себе.

Вадим отстранился, позволяя мне это сделать. Я противно, с присвистом, что никогда не было моей привычкой, отпила кофе — хороший сварила, крепкий, густой и ароматный.

— Нет, ты меня любишь, — не согласился Гурьянов, улыбнувшись и заглянув мне в душу. — Тебя бесит это. И ты стесняешься признаться, что очень сильно хочешь ко мне на ручки. Но, знаешь, Ярочка...

Он приблизившись, вздохнул полной грудью, и мне показалось, что он принюхался ко мне, словно бы стараясь вычленить мой аромат из десятка разных осенних: там, где опавшая листва, мокрый асфальт, жёлуди и отцветшие георгины.

— Ты не стесняйся и помни, что я-то у тебя мужик не гордый. Меня и просить не надо, чтобы я взял на ручки. Я и так это сделаю.

Короткий взмах его ладони и руки на моей талии. Он приподнял меня легонько и улыбка озарила его лицо.

— И поверь, я закрою глаза абсолютно на всё. Даже на то, как ты повела себя в разводе. Я прощу тебя за это. И мои ручки будут снова для тебя. Будешь, как и раньше — ни в чём не нуждаться, быть в безопасности и кататься, как сыр в масле. Я ведь всё для тебя всю жизнь делал, да, Ярочка?

Его голос стал тише, мягче, вкрадчивее.

— Я готов тебя простить за всё то, что было на протяжении этого года. И даже если ты родила ребёнка не от меня, поверь, я великодушно смогу закрыть на это глаза. В конце концов, мне кажется, это достойная цена за мою измену. Я изменил, соответственно, платой за это будет принятие ребёнка от другого.

Вот если бы он продолжил говорить о том, что будет дальше, как будет надёжно возле него, может быть, я бы и поплыла. Но для женщины в моём возрасте и в моей ситуации уже слишком беспечно иметь молочные мозги. У нас тут коренные наклёвывались.

Поэтому я прикрыла глаза и произнесла:

— Ты совсем не можешь, да, быть адекватным? Ты за что меня прощать собираешься? За вполне себе разумное поведение? Так мне, если не изменяет память, это ты хотел развода.

— Я хотел, чтобы ты меня остановила и не дала свершиться этому разводу, — произнёс едко и обдал меня своим дыханием.

Я распахнула глаза пошире и усмехнувшись, выдала:

— Боже мой, я сейчас с ума сойду, если ты скажешь, что ты и изменил для того, чтобы я поярче, посильнее тебя любила! Чтоб кричала тебе вслед о том, какой ты неповторимый и что принадлежишь только мне!

По лицу Вадима скользнула тень.