— А он тебя винит не за то, что ты какая-то неправильная… — Усмехнулся Гурьянов и выставил руку вперёд, желая погладить меня по предплечью, но я шагнула в сторону, мешая ему. — Он на тебя злится из-за того, что ты как раз-таки такая вся в образе благочестивой мадонны. А что у нас там по Библии? Прощать грешников. А ты вот взяла и не простила. А сын у тебя был уверен в том, что ты можешь абсолютно всё. А ты взяла и не простила. Ещё и уехала, наплевала, проявила равнодушие. Поэтому он зол. Поэтому он так себя ведёт, потому что образ хорошей матери, который у него всегда был перед глазами, рассыпался в пух и прах.

Я растёрла виски и произнесла:

— Ты вечер скажешь во сколько? Или так и будешь стоять нотации мне читать?

Гурьянов, не выдержав моего равнодушия, дёрнул меня на себя за локоть и шепнул:

— Да, ты задрала находиться в ситуации вечного арктического холода. Да ты хоть что-нибудь можешь сделать для того, чтобы люди не думали, будто бы тебе насрать?

У меня запульсировали зрачки.

То самое неприятное чувство, когда понимаешь, что вот-вот заплачешь, но плакать при Гурьянове я не планировала, поэтому заталкивала свои чувства глубоко в душу.

Хватит.

То, что он говорил — это исключительно его ощущение.

Почему-то, когда я начинала клубные чаепития, когда я разговаривала с девчонками, никто не мог сказать то, что я равнодушна. Я не равнодушна, я спокойна, а спокойствие — признак уверенности. И поэтому Гурьянова так корёжило, потому что я оставалась спокойна, даже когда он мне орал абсолютно ужасные вещи. Потому что он понимал, что я уверена в том, что я делаю, в том, что я выбираю, и из-за этого, да, его корежит и кажется, как будто бы его никто не слушает.

— Ты можешь хоть на мгновение взять и прийти в себя, стащить с себя идеальную маску? — стал надвигаться на меня Гурьянов.

Ну вот на сколько его хватило? Минут на десять?

— Ты понимаешь, что ты сама сейчас создала всю эту ситуацию? Если бы ты почаще показывала, какая ты на самом деле настоящая, Руслан бы сейчас так не реагировал. Если бы он знал, что мама может прикрикнуть, мама может обидеться, мама может разозлиться, может быть, тогда он не возводил твою святость в абсолют. Может быть, тогда он понимал, что ты живой человек со своими чувствами и предпочтениями. Может быть, тогда ему не казалось, что его в этой ситуации тоже все предали! Ладно, посрать, ты меня ненавидишь…

А Гурьянов был сегодня безумно болтливым, из чего я делала вывод, что ему, походу, очень сильно заняться нечем. Хотя как же разговоры о свадьбе, о будущем наследнике? Что, куда всё делось? Гурьянов так быстро переобувался в воздухе, что можно было жонглировать его ботинками.

— Но когда ты поймёшь такую простую вещь, что твоё спокойствие, твоя закрытость — это отнюдь не защитная реакция, а проявление дебильного снобизма к людям. Ты некоторых даже за людей-то и не считаешь. Ты когда рассуждаешь, будто бы у тебя всё под контролем, если ты спокойна, люди это видят так, что ты к ним равнодушна.

— Господи, Гурьянов, — ласково произнесла я, качая головой. — Ты поверь, мог бы мне всё это сказать до измены. Но только что-то я подозреваю, до измены у тебя этих претензий ко мне не было. Что-то до измены тебя всё устраивало. И спокойствие моё, которое передавалось тебе в моменты самого дерьмового состояния, и отстранённость моя, которая не давала поводов для того, чтобы в свете ходили какие-то неоднозначные слухи… Тебя всё устраивало, и тихая моя любовь тебя тоже устраивала. Видишь, какая закономерность? Пока не появилась любовница, жена идеальна, а как только появляется любовница, у жены сразу столько комплексов. А знаешь, из-за чего? — Я склонила голову к плечу и улыбнулась, сделала шаг назад, выдирая руку из захвата его пальцев. — Потому что ты не хочешь чувствовать себя чудовищем, негодяем, мерзавцем. Тебе страшно. Ты боишься, что если признаешь, что жена у тебя хорошая, это сразу сделает тебя виноватым во всём. И, значит, тебе придётся брать ответственность за свой дебильный поступок.

— Нет, Яра, нет, — зарычал Гурьянов, взмахивая руками.

Он и так был очень здоровым и крупным мужчиной, и человек неподготовленный, видя, как он психует, чаще всего терялся. Я помнила, что у него была одна стажёрка на работе, девчонка из очень аристократичной семьи, и однажды я присутствовала при том, как Гурьянов орал на собрании, а девочка потом плакала, сидела у подоконника. Но, слава Богу, я прекрасно знала, что за экспрессией Гурьянова чаще всего стоит банальное раздражение, и поэтому даже то, что он рисковал задеть руками статуэтки либо вазы с цветами, меня никак не волновало.

— Ты всю ситуацию просто обязана всегда развернуть в свою пользу. Ты даже не даёшь надежды на то, что можешь подумать, будто бы ты реально была где-то не права. Знаешь, это тоже очень сильно бесит. И не надо мне рассказывать, что меня это стало бесить только после того, как у меня появилась Даша. Нет, Ярочка, меня это бесило и до её появления. Ты настолько самоуверенна в себе, что это иногда переходит всякую грань. Ты настолько святая, что у всех, к чёртовой матери, уже зрение подсело на эту святость смотреть. Но, конечно, до тебя сейчас ни черта не дойдёт, потому что изменник муж не имеет права на слово, и это слово однозначно не будет правдой.