Но ещё более неприятно было то, что сын приезжал ко мне и вместо того, чтобы рассказать предысторию своих претензий, тыкал меня тем, будто бы я недостойная женщина.

— И когда вы мне собирались сказать о том, что сын женится? — спросила я холодно, дёргая рукой и глядя в глаза Вадиму — голубые.

До сих пор голубые. Не поменялись с годами. Не стали похожими на мутную гладь озёр, а всё так же сияли ярче сапфиров, с прожилками звёздного неба.

— Когда ты наконец-таки стала бы себя вести по-человечески, а не так, что моя хата с краю, ничего не знаю, — немного по-блатному произнёс Гурьянов и потёр подбородок. — И да, я буду требовать от тебя объяснений. Да, я буду требовать от тебя всего.

Я тяжело вздохнула, и Павел произнёс:

— Вадим, вместо того чтобы требовать объяснений, ты мог оставить эту ситуацию в подвешенном состоянии. Ты мог не носиться и не трещать языком, что у тебя родился ребёнок, и тогда бы вопросов никаких не возникло. Ты сам распустил цепочку сплетен, а сейчас злишься, что она дошла не до того края и не с теми подробностями, которые нужны тебе. Уже несколько месяцев, как Ярослава с Дмитрием приехали в родной город, и на протяжении всего этого времени никто никогда не задавался вопросом, откуда появился ребёнок. Наверное, потому, что Ярослава ведёт уединённый образ жизни. Наверное, потому, что она не собирается делать из своего мира бесплатный балаган.

Гурьянов наконец-таки выпустил из пальцев мой локоть и взмахнул руками.

— Вы все хороши. Один другого лучше. Только почему-то выходит, что по факту виноват во всём я.

— Так ты и виноват, — спокойно ответила я.

Ноябрь был месяцем неприятным, когда непонятно, то ли осень ещё, то ли зима, и поэтому утихомирившийся снегопад сменился пронизывающим ветром, который поддевая полы моей шубы, забирался внутрь, касался ледяными языками кожи, заставляя покрываться её мурашками. Щёки раскраснелись. У Гурьянова изо рта шёл пар. У него даже от кожи, не прикрытой одеждой — шея, грудь в разрезе ворота рубашки — даже от неё белёсыми нитями в воздух взвивался жар.

— Ты просто объясни мне, пожалуйста, — спокойно произнёс Павел, единственный сохраняющий спокойствие в этой ситуации, — а каким боком вопрос женитьбы твоего сына относится к тому, что ты сегодня решил устроить показательную порку?

— Мне нужно знать, чей это ребёнок. Мне нужно знать, от кого Ярослава родила.

— Нет, не нужно, — спокойно ответил Павел. — Если бы ребёнок был твоим — его бы записали на тебя. Знаешь же этот дурацкий закон про три сотни дней после развода? Так вот, если ребёнок на тебя не записан, а ты это можешь посмотреть в своих документах на любом портале с государственными данными, то значит это не твой ребёнок. Вот и весь ответ. Не надо создавать проблему на ровном месте. Если бы ты являлся отцом, скорее всего, до тебя бы дошли вопросы об алиментах. Но поскольку ты только сейчас узнал о том, что у твоей бывшей жены есть ребёнок, значит, ты к этому отношения не имеешь.

Павел умел объективно рассуждать и приводить факты, а не домыслы и мысли. Не зря он всё-таки был одним из самых лучших юристов нашего города.

Гурьянов махнул рукой.

— Это всё равно не даёт никаких ответов. Я хочу, чтобы Ярослава признала, что ребёнок мой. Я хочу, чтобы у нас была совместная опека.

И здесь я поняла, что Гурьянову нужно всё, что касается Мити, не для того, чтобы быть отменным отцом. Ему это нужно в пику мне. Вот как я всю жизнь молчала, смиренно терпела его истерики, его скандалы, его неуживчивый нрав, тем самым доводя его ещё сильнее, так и он сейчас требовал от меня глупого и абсолютно бесцельного занятия.

Ему не нужен был Митя. Он не собирался быть воскресным папой. Он не хотел приезжать и менять памперсы. Ему нужен был сам факт, что он имеет право на этого ребёнка. В пику мне. Поперёк, за то, что, видимо, поступила неправильно, за то, что родила. Он меня сейчас наказывал не тем, что нервы трепал. Он меня планировал наказать в будущем.

— Я, конечно, очень буду рад посмотреть на правовую сторону твоего требования и вполне могу тебе уже сейчас сказать, что ты этим ничего не добьёшься.

— Как это я этим ничего не добьюсь? — спокойно спросил Гурьянов, складывая руки на груди. — Если есть ребёнок, значит, есть и родители. Ярослава, может быть, ты наконец-таки откроешь рот и перестанешь меня раздражать своим молчанием, своей покорностью?

Нет, я не планировала открывать рот. И не от того, что мне хотелось выбесить ещё сильнее Гурьянова, а от того, что я понимала — это бессмысленно. Если Гурьянов не собирался мне говорить, из-за чего он вернулся, то я не собиралась в принципе с ним никак общаться.

Я вздохнула и произнесла:

— Паш, зайди на чай, пожалуйста.

Этим я показывала, что диалог закончен. Бульдозеры, если вдруг окажутся на территории моего участка, то следом Гурьянову прилетит несколько претензий.

Мы действительно с Павлом прошли домой. Митя был в небольшой люльке в гостиной. Павел, скинув одежду, ласково улыбнулся, показал моему сыну козу и посмотрел на меня с печалью и грустью.