Мне почему-то казалось, что у него последние пару дней такие припадки это частое явление. То, что он говорил по поводу моего бизнес-проекта — женского клуба, который основан на небольшом блоге, ни черта у него не выйдет. В принципе и вообще. Потому что, да, его юристы немного сплоховали, его нотариус повёл себя инфантильно. Но Павел, который был с моей стороны, с женой которого мы неплохо ладим, сделал по максимуму всё, чтобы обезопасить меня. Поэтому мой женский клуб был прописан как имущество, которое я забираю себе. Что касательно проблем с налоговой, с соцзащитой, здесь невозможно было ни к чему подкопаться, потому что я была мнительным и бдительным человеком, и я контролировала все эти вопросы не спустя рукава, а сама залезала во все бумаги.

Гурьянову меня шантажировать нечем.

– Ты забыла, что такие, как я, плевков в душу не прощают. А ты плюнула мне в душу.

У Гурьянова голос сочился злостью. Я не помнила, когда последний раз слышала его таким. Вполне возможно, что в тот момент, когда у него исчезла фура с пятью тоннами очень редкой арматуры, которую они отправляли заказчику. Я помнила, как его трясло и как он то бледнел, то краснел. И в момент мне казалось, что он доведёт себя до инфаркта. Я могла только вокруг него носиться, взмахивать руками, мерить давление и класть ему под язык очередную таблетку. Хотя понимала, что надо было просто скалкой пройтись по затылку, чтобы он пришёл в себя.

Но я была слишком влюблённой женщиной, я его в принципе любила всю жизнь.

И даже в тот момент, когда мы познакомились, когда он, решив будто бы неправильно оставлять меня на ночь в магазине, просидел до утра, пока не пришла моя сменщица, я, наверное, уже тогда к нему что-то почувствовала. От него пахло туалетной водой, дорогой по тому времени, сигаретами и холодом, который он заносил с улицы. И мы говорили обо всём.

– И ты представляешь, – делился молодой Гурьянов со мной, сидя на неудобной низкой табуретке, – мне мать, значит, говорит: яблоки не смей у соседа тырить, так яблоня на нашей стороне стоит, яблоки через наш забор свисают. Ну как тут не тырить? Тырил, конечно, потом меня упили, – признался честно.

Он не старался показаться кем-то другим, он не выглядел таким наглым парнишкой, он был собой. И, наверное, поэтому моё сердце отчаянно билось. И я помнила, как, встретив меня через два дня, уже с дневной смены, поздно вечером, он мне свои перчатки кожаные отдал, потому что у меня руки мёрзли. А я не могла себе новые взять, у меня денег не было. Денег хватало только на то, чтобы к учебному году что-то купить, и всё. Да и то периодически происходило такое, что пьяный отец отбирал часть денег.

Да, я всегда любила Вадима. Но только эта любовь абсолютно ничего не значит, когда мужчина вдруг решает изменить.

– Ты хотя бы понимаешь, что из этой ситуации ты выйдешь не победительницей?

– Вадим, пожалуйста, – произнесла спокойно и ровно. – Я не буду ничего тебе доказывать, я не буду с тобой спорить, я не хочу с тобой разговаривать и общаться. Ты так возбудился только потому, что посчитал, будто бы у тебя родился ребёнок. У тебя не родился ребёнок. Успокойся, – вполне искренне произнесла я, не желая, чтобы он совал нос в мою жизнь. В моей жизни и так сейчас полным-полно проблем. — Это не даёт тебе никакого права устраивать слежки, травлю, преследования и всё в этом духе.

– Ты заигралась, Ярослава. Всё, что у тебя есть, дал я. Всё, что ты имеешь, моё. Господи, даже дети у тебя мои, понимаешь?

– Нет, я же тебе уже сказала, что один из детей тебе не принадлежит, – быстро произнесла и отвела взгляд от колыбельки, в которой спал Митя.

Он был спокойным ребёнком. Ни один из моих детей первые месяцы не был таким покладистым, мягким и, наверное, даже где-то понимающим. Мне иной раз казалось, что Митя чувствует, что мама взрослая, маме, наверное, тяжелее, чем двадцать лет назад, резко ночью соскочить и подбежать к колыбели. Поэтому, если он просыпался, он долго молча лежал в коконе. Да, я была одной из тех матерей, которые детскую спальню обставляют в своей. Да, у Мити фактически была своя комната, но спать нужно было со мной.

– Ярослава, ты меня вообще слышишь? – взревел Гурьянов.

И я поспешно выдохнула.

– Я тебя слышу, я тебе ещё раз пытаюсь объяснить, что тебе здесь не место. Если тебе надо что-то в очередной раз положить на алтарь своей любви к любовнице, забрав это у меня, не выйдет. Если ты сейчас себе нафантазировал, что моя непокорность даёт тебе право отобрать у меня ребёнка. Нет, ты его не отберёшь. Я тебе точно могу сказать, что ты его не отберёшь, просто ты сделаешь очень проблемно и тяжело.

– Ярослава! Если ты не прекратишь себя вести таким образом, я к чёртовой матери сейчас приеду и вскрою ворота бульдозером.

Я глубоко вздохнула, потерла шею, размяла мышцу трапеции.

– Ты хотя бы понимаешь, что испытывает человек, который не может пройти, проехать в свой дом?

Я облизала нижнюю губу.

– Ты же не думал, что ошибка с ключом будет длиться вечно? Тебе отказано в доступе. Поэтому лучше не катайся сюда.

– Ты заблокировала всё. Я даже не могу приехать для того, чтобы посмотреть на своего сына нормально. Ты заблокировала ключ на въезде, ты заблокировала ключ от гаражных ворот!

– Да я не заблокировала, я просто давно это всё поменяла.