Один их вид до сих пор возвращал меня в тот момент, когда я не заметила их, пока не стало слишком поздно.

Сапоги скребли по каменному полу, и каждый шаг отдавался гулким эхом. В Шпиле не было факелов — лишь бледный дневной свет просачивался сквозь узкие прорези высоко над головой, окрашивая зал в серо-голубые тени.

Тишина не была пустой.

Она слушала.

Рейт стоял в центре зала, закутанный в тёмные одеяния, которые при движении едва заметно переливались, словно масло на воде. Из-под фарфоровой полумаски на меня смотрел единственный открытый глаз.

— Ты пришла, — сказал он.

В его голосе не было ни суровости, ни доброты — просто спокойная констатация. Словно клинок, лежащий у горла, но пока не давящий на кожу.

— У меня не было выбора, — пробормотала я, подходя ближе.

— Ты хочешь сохранить своё Кольцо, Исара Вирелль? — спросил Рейт.

— Да.

В одном этом слове заключалось столько всего.

Пальцы сжались в кулаки внутри перчаток. Слова Эларин всё ещё отдавались эхом в груди: Отмеченная Нитью, неспособная использовать свой удар души, становится обузой на поле боя.

Я не была обузой.

Я была проклята.

— Теперь ты знаешь, что тебе не суждено было стать Отмеченной Нитью. Твоя верность будет разделена между Вейшем и Ньяри, — сказал он.

Я горько рассмеялась.

— Мы с Ньяри никогда особо не ладили, с метками или без. Я верна своему Кольцу и всему, что поможет сохранить им жизнь.

Я едва узнавала собственный голос, произносивший эти слова с убеждённостью, которой прежде во мне точно не было.

Рейт жестом велел мне встать напротив. Я подчинилась, осторожно ступая по скользкому от инея камню. Моя метка — метка Ньяри — слабо жгла под одеждой, словно рана, никак не желающая покрываться коркой.

— Тогда мы научимся контролировать твой удар души, — сказал он. — Начинай.

Я замешкалась.

— А если я убью себя, пытаясь?

Рейт склонил голову набок.

— Тогда начнём заново.

У меня перехватило дыхание.

— Это не ответ.

— Единственный, который имеет значение. — Он шагнул вперёд. — Твой удар души нестабилен не потому, что тебе не хватает контроля. Он нестабилен из-за того, что скрывается под ним.

Некоторые вещи не предназначены для того, чтобы произносить их вслух.

Но если я хотела сохранить своё Кольцо, придётся.

— Я кое-что видела, — прошептала я. — В Камере Завесы. Оно потянулось ко мне. Я чувствовала, как оно пыталось заявить на меня права.

— Ты никому не принадлежишь, — твёрдо сказал Рейт. — Но ты отмечена. А метки — это не только приглашения, но и предупреждения.

Я уставилась в центр пола, где старые письмена расходились спиралью, наполовину стёртые временем и скрытые инеем. Я не хотела задавать следующий вопрос, но он уже рвался наружу.

— А что, если мой удар души никогда и не предназначался для исцеления?

Рейт подошёл на расстояние удара.

— Тогда нам придётся решить, что делать с оружием, замаскированным под милосердие.

Он протянул руку, остановив ладонь в воздухе прямо над моей грудиной, там, где метка жгла сильнее всего.

— Это не нить Ньяри, — сказал он. — Теперь ты это знаешь. Так перестань обращаться с ней так, словно она принадлежит Ньяри.

Эти слова ударили сильнее клинка.

Я вздрогнула.

— Ты не переживёшь это, если продолжишь притворяться той, кем не являешься, — сказал Рейт. — Что бы ни было запечатано внутри тебя, оно прорывается наружу каждый раз, когда ты тянешься к своей силе, не понимая её. Мы найдём правду. Или она первой найдёт тебя.

Я с трудом сглотнула.

— И что нам делать?

Рейт отступил и поднял руки. По полу заструился свет нитей, древних и расколотых.

— Мы научим тебя разрушать, прежде чем ты снова научишься исцелять.

Иней под моими ногами треснул.

И тренировка началась.

В первый раз, когда я попыталась, пол подо мной раскололся.

Не буквально, но пространство нитей — да. Я потянулась к Багровому Пульсу так, как делала всегда: инстинктивно, через боль, — и Пустой Шпиль отозвался таким пронзительным визгом, что я рухнула на колени.

Рейт даже не шелохнулся, лишь стоял, сцепив руки за спиной, словно крики, доносившиеся из камня, ничего не значили.

— Ты больше не на поле боя, — сказал он. — Ты призываешь кровь не пролиться. Ты призываешь её слушать.

— И что это, блядь, вообще значит? — процедила я, сжимая пульсирующую от боли грудь.

На секунду метка проклятия вспыхнула чёрным. Не красным. Не цветом Ньяри.

Как, блядь, мне научиться пользоваться тем, чего я нихуя не понимаю?

Он опустился на колени рядом со мной. Его маска казалась сплошной тенью и сталью, но я чувствовала на себе его взгляд.

— Не ты владеешь своим ударом души. Это он владеет тобой. И это должно измениться.

На второй день я рухнула без сил.