Последние тридцать лет он провёл за хирургическим конвейером, призванным помогать пациентам и одновременно приносить как можно больше денег на завидный образ жизни. Такая карьера почти не оставляла времени ни на увлечения, ни на путешествия, ни на учёбу, ни даже на дружбу. Безудержное честолюбие поглощало всё время, какое он только мог ему посвятить; другой его главной заботой, конечно, была семья. Теперь семье угрожала опасность. Всё в ней перевернулось так резко, что ничего подобного он не припоминал. Лоуэлл знал родителей, потерявших детей. Знал и тех, чьи дети болели лейкемией и другими недугами.

Но он не знал ни одного человека, которому довелось пережить кошмар похищения близкого. И всё же оставалась надежда; он снова и снова твердил себе, что этого достаточно.

Он вернулся в залы за́мка и ещё побродил среди картин.

В пять вечера пришло сообщение с дальнейшими указаниями.

* * *

Челси уже день или два провела без наручников и мешка на голове. Ей давали вдоволь хлеба, фруктов и воды; нужду она справляла в грязное ведро, которое так и не опорожнили. Она спала, плакала, много молилась, пыталась потягиваться и заниматься йогой, а потом снова спала. Она читала, что одиночное заключение — разновидность пытки, и теперь поверила в это. Но оставаться одной в тесной, почти непроглядно тёмной комнате было ещё хуже.

Когда дверь открылась и вернулся охранник, она почти обрадовалась. Он протянул ей мешок, и она натянула его на голову.

— Руки, — сказал он довольно мягко.

Она вытянула руки, и он стянул запястья пластиковыми стяжками. «Вставай», — приказал он и взял её под руку. Челси поняла, что впервые покидает эту комнату. Неужели в последний раз?

— Куда мы идём?

Ответа не последовало. Она опустила голову, пытаясь увидеть ступни. Они были на месте, всё ещё болели и наполовину онемели, но видеть их она не могла. Зато она чувствовала свет: они медленно шли через другое помещение. Открылась ещё одна дверь, света стало больше. Охранник держал её за правую руку, кто-то другой взял за левую. Её развернули.

— Садись сюда, — сказал он и усадил её на что-то металлическое.

Женский голос произнёс:

— Сейчас кольнёт. Не двигайся. — Игла кольнула левое плечо, и секунду-другую место укола жгло.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Делай, что тебе велят, — ответила женщина.

Ей подняли ноги и втолкнули в заднюю часть белого развозного фургона. Задняя дверь захлопнулась и защёлкнулась. Мужчина сел за руль. Женщина — на пассажирское место. Фургон тронулся, шины захрустели по гравию.

Перед тем как окончательно провалиться в забытьё, Челси успела подумать, что уже бывала в этом месте. Запах и то, на чём она теперь лежала, казались знакомыми.

* * *

По указанию похитителей в половине седьмого Лоуэлл сидел на скамейке у реки Нонетт, в самом сердце Шантийи. Нонетт была, по сути, скорее притоком, чем настоящей рекой: она текла около двадцати миль, прежде чем впасть в Уазу — уже настоящую реку, которая извивалась добрую сотню миль, а потом соединялась с могучей Сеной. Нонетт была узкой, и казалось, будто вода в ней вечно стоит на месте. При всей своей скромности она была единственной рекой Шантийи, и город пользовался этим как мог. Через неё перекинули старинные пешеходные и автомобильные мосты, по воде ходили маленькие разноцветные лодки, а на берегах росли платаны, затенявшие скамьи и столики для пикника.

Его скамейка стояла возле пешеходного мостика — третья слева, если идти от центра. Чего ожидать, он не знал; возможности задать вопросы ему не дали. Да и смысла спрашивать не было. Логично предположить, что сейчас он с кем-то встретится или увидит нечто важное, но это была всего лишь догадка.

* * *

Белый фургон припарковался на узкой улице между домами, на противоположном берегу Нонетт. Задняя дверь открылась, из машины выскользнула женщина. Она поспешила по тротуару, обогнула квартал, на мгновение скрылась и появилась возле газетного киоска, откуда были видны и фургон, и цель — доктор Клейберн. Держа в руке телефон, она следила за каждой машиной, велосипедистом и прохожим.

Челси теперь сидела спереди, в больших тёмных очках, без наручников. Несколько минут назад ей сказали, что свобода совсем близко, что вот-вот она увидит отца и что, если будет слушаться, её скоро отпустят. Одно неверное движение — и она никогда больше его не увидит.

— А мой муж? — спросила она.

Мужчина ответил:

— Сначала увидишь отца, а потом мужа. Больше никаких вопросов.

Ей разрешили мельком взглянуть на водителя, но разглядеть было почти нечего. Он тоже носил большие чёрные очки. Кепка с эмблемой была надвинута на лоб. В тёмной бороде пробивалась седина. Когда она снова повернула голову, он рявкнул:

— Не смотри. Глаза вперёд.

За три или четыре дня, в течение которых она слышала почти исключительно его голос, Челси научилась узнавать того самого охранника — или бандита, или кого угодно, — который впервые затащил её в тёмную каморку. За короткие отрывистые реплики она прозвала его «Ворчуном». А за нечистоплотность — ещё и «Канализацией».