Мы работали рядом, и разговор тёк между ударами вил и скрежетом скребка. Дед отвечал скупо, но каждый ответ попадал в точку. Он знал, какой зверь спит у сырой стены, какой не ест по вторникам, у какого аллергия на хитиновую муку в корме. Знания, которых нет ни в одном справочнике, потому что они существовали только в голове человека, который двадцать лет ходил мимо этих клеток каждый день.

Я решился.

— Притворщик, — сказал я. — В угловой клетке. Расскажешь, что за зверь?

Старик замер. Вилы остановились на полпути, и несколько секунд он стоял неподвижно, глядя в стену загона перед собой, будто решал — говорить или нет.

— Привезли месяц назад с вылазки, — сказал он наконец, и голос его стал осторожнее. — Никто не берётся ломать. Три укротителя пробовали — все трое вышли бледные и больше не заходили. Гордей держит на всякий случай, вдруг найдётся покупатель-смельчак.

Он помолчал и добавил совсем тихо, будто сам себе:

— Я к нему не подхожу. Он никогда не спит.

То самое, что я видел с первого дня — абсолютный контроль, зверь, который притворяется спящим, но не отключает уши.

Вопросы множились, как мухи над мусорной кучей, и каждый жужжал громче предыдущего.

Мы продолжали работать. За это время познакомились — старика звали Танис.

Ближе к обеду нас отправили таскать мешки с хитиновой мукой из кормовой в склад нижнего яруса. От муки першило в горле.

Мимо прошёл подсобник с тачкой и свалил в мусорную кучу ворох шкур и костей — отходы от утренней разделки. Сверху лежала рваная серая шкурка с клочками тусклой шерсти.

Танис бросил на неё взгляд и поморщился.

— Опять шакалью дрянь притащили. С окраины натаскают дохлятины, а нам — убирай.

Я промолчал. Тащил мешок и слушал.

— Пепельные шакалы, — дед закряхтел, перехватывая свой мешок поудобнее. — Мусор. Падальщики с окраин. Даже дети таких не берут — стыдно. Плодятся как крысы, жрут отходы, воняют.

— Что, настолько бесполезные? Это странно, — протянул я. — Все твари Раскола в чём-то хороши, разве нет?

Пока дед тянул мешок, на его лице мелькнуло сомнение.

— Знаешь... мой наставник рассказывал, что раньше шакалов побаивались. Мол, когда-то давно они были другими. Стражами, а не падальщиками. Но это было до Великого Прилива. Тысячи лет назад. С тех пор выродились.

Танис бросил мешок на место и отряхнул ладони.

— Не забивай голову, парень. Байки стариков хуже шакальей шкуры — ни на что не годятся.

Я поставил свой мешок рядом и ничего не сказал. Но слова деда зацепились за что-то внутри меня и остались висеть.

Стражи, которые деградировали? Южане во многом заблуждались, это уже выяснили. Поэтому зерно упало в почву, и я не знал, что из него вырастет — просто запомнил. Профессиональный рефлекс.

После обеда зашёл в мастерскую за бракованным хитином — официально, по договору с Гордеем. Мастер, здоровый мужик с ожогами на руках, молча достал из-под верстака ящик с обрезками. Пластины разных размеров, с трещинами и сколами, кривые — брак по меркам мастерской.

По моим меркам — сырьё. Я отобрал десяток подходящих, сложил в мешок и по дороге к загонам подобрал ещё: тонкую хитиновую пластину, которую дрейк сбросил ночью, и пару обломанных когтей из мусорной кучи. Всё в мешок, вечером в каморке разберу.

Мой сектор на этот день примыкал к тренировочной площадке, и сегодня я смотрел глазами человека, который начинал понимать, как устроена иерархия этого мира.

На площадке работали клановые ученики. Те, что проходили обучение в Питомнике на индивидуальных условиях — не работники Ямы.

У каждого — форма с символикой: цвет, характерный знак на груди. Снаряжение новое, подогнанное по фигуре, хитиновые нагрудники без трещин и сколов.

Звери перед ними — отборные, здоровые и ухоженные. Наставники-укротители, среди которых был и Шип, работали с каждым индивидуально.

Один клановый тренировал молодую мантикору — метод жёсткий, плеть и цепь, но грамотнее, чем у Дарена. Бил точно, без истерики, с паузами между ударами, давая зверю время обработать сигнал.

Профессионал, который знал, сколько давить и когда остановиться. Мантикора подчинялась — ложилась, прижимала уши, убирала жало. Метод грубый, результат — «тракторный», как я его назвал, но рабочий. Этот мужик понимал, что делает, и делал это хорошо в рамках той системы, которую знал.

Рядом, на соседней площадке — бесклановые ученики, работники Ямы. Другая картина. Звери — мелкие дрейки, нервные кракелюры, тварь с гребнем, которая кидалась на каждый звук. Наставник один на десятерых, который орал издалека. От его криков звери дёргались сильнее, чем от плети.

А мы — подсобники — вообще в стороне.

Дед прошёл мимо, увидел, куда я смотрю, и бросил на ходу, негромко:

— Семь кланов, семь территорий, семь хвостов. Кто не в клане — тот грязь под сапогом. Мы с тобой — грязь, парень. Не смотри туда, прими судьбу.

Я ничего принимать не собирался. Но промолчал, потому что слова без результатов — шум.

Шип даже успевал работать с тварью — средних размеров дрейком, который мотал головой и пытался вывернуться из ошейника.