Или я единственная идиотка, которую все еще преследует призрак с бьющимся сердцем?

Резкий рывок за задник куртки выводит меня из транса. Я моргаю, словно всплывая из-под воды, и внезапно мир врывается обратно — гудки, крики, час пик на Манхэттене на полной мощности. Краем глаза я вижу, как Кэти опускает руку, ее взгляд мечется между мной и Рафаэлем.

Кэти. Так. Так. Сосредоточься.

— Эмилия.

Всего одно слово, и мой мозг замыкает. Черт, мне всегда нравилось, как он произносит мое имя. Низко и бархатисто, как тайна, предназначенная только мне. Словно он смакует его. Словно он все еще владеет им. Словно... о Боже, возьми себя в руки, Эмили. Он преступник, а ты федеральный агент. Ты должна его ненавидеть.

Я вздергиваю подбородок, чтобы смотреть на него свысока. Непростая задача, когда кто-то почти на фут выше, но я справляюсь с ней чистой силой воли. — Рафаэль, — отвечаю я, вкладывая в голос все презрение, на которое способна, что, учитывая обстоятельства, не так уж и много, как мне бы хотелось.

Уголок губ ублюдка изгибается в призрачной улыбке. — Ты могла бы выбрать любой другой день для этого. Почему именно этот прекрасный праздник, piccola2?

Мое сердце ноет от этого чертова прозвища, произнесенного таким мягким, знакомым тоном, и я хмурюсь, ненавидя, что он все еще способен так на меня влиять после всего, что между нами произошло.

— Не смей так меня называть, — рычу я, поднимая руку, чтобы ткнуть его в грудь. В то же мгновение выхватываются пистолеты — его люди целятся в нас, а Кэти и другие агенты в ответ выхватывают свои.

Одно неверное движение — и здесь, на улице Манхэттена, может начаться кровавая бойня.

И все же это меня не останавливает. Я тычу пальцем в его твердую грудь, игнорируя напряжение. — Я доберусь до тебя, Рафаэль. Может, даже прямо сейчас, потому что то, что твои люди наставили оружие на федеральных агентов, — это воспрепятствование правосудию. Федеральное преступление.

Рафаэль усмехается — этой бесящей, сексуальной усмешкой, из-за которой мне раньше хотелось либо ударить его, либо поцеловать без памяти — и накрывает мой палец своей ладонью. Электрические мурашки пробегают по позвоночнику, когда он прижимает его к груди, прямо над ровным биением сердца. Другой рукой он лениво машет своим людям, которые немедленно опускают оружие, хотя их глаза остаются настороженными. — Ты не нашла то, что искала?

С недовольством я пытаюсь вырвать палец из его хватки, но он не отпускает. Не сразу. Один захватывающий дух миг мой пульс зашкаливает от мысли, что он может не отпустить. Что он сожмет хватку, притянет меня ближе, скажет что-то безрассудное и погубит нас обоих.

Вместо этого его большой палец медленно, сводя с ума, поглаживает мой палец, зажигая искру внизу живота. Я ненавижу это. Черт возьми, я так сильно это ненавижу.

Мой мозг кричит, что я должна вырвать руку или ударить его туда, где больнее всего, — только не стоять здесь, как дура, застывшая в его тепле.

И все же я не двигаюсь.

Затем, словно удовлетворившись, он наконец отпускает меня, и мне приходится напрячь спину, чтобы подавить дрожь, грозящую пробежать по мне.

Ублюдок.

Чтобы доказать свою правоту — ему или себе, я не уверена, — я вытираю палец о штаны и говорю: — Это не конец, так что убери эту усмешку со своего лица, stronzo3.

Его гребаная усмешка становится только шире, отчего мой взгляд становится почти убийственным. Я сохраняю агрессивный зрительный контакт, пятясь назад к своей машине, мои агенты движутся со мной в идеальном строю.

Только когда я скольжу на водительское сиденье — наконец оторвав от него взгляд — они расходятся по своим машинам.

Кэти забирается на пассажирское сиденье рядом со мной. — Ты в порядке?

— Я убью его, блядь, — рычу я, вставляя ключ в зажигание. Но, черт, убежденность звучит уже не так сильно, как раньше, и я ненавижу это. Я ненавижу это, ненавижу, ненавижу.

Он, блядь, пробрался ко мне в голову своим постоянным наблюдением и вмешательством в мою жизнь, и теперь его присутствие заставляет меня сомневаться в себе и своей мести. Я безжалостно подавляю эти сомнения, хороня их под годами гнева и боли.

— Я убью его, — повторяю я с большей убежденностью.

Он больше не тот Рафаэль, в которого я влюбилась десять лет назад. Его больше нет. Остался монстр, который, блядь, убил моего отца и с тех пор нагромождает преступление за преступлением.

Не важно, чего хочет мое вероломное сердце, есть только один способ, которым это может закончиться: Рафаэль Моретти за решеткой — или в земле.

И я буду той, кто его туда поместит, даже если это убьет и меня.

По крайней мере, я продолжаю себе это говорить.

Глава 2

Рафаэль

У каждого есть первая любовь. Даже у таких закоренелых преступников, как я.

Эмилия Азалия Росси была моей.