— И ты думаешь, я должен с восторгом отвернуться от всей своей жизни ради этой мечты, которая вот-вот осуществится? — спрашиваю я. — Той самой, из-за которой погиб невинный мальчик?

— Это было прискорбно. Но случилось лишь потому, что часовой выстрелил первым.

— Вообще-то часовые — мои люди, — говорю я. — У меня имя Бесстрашия, работа Бесстрашия и целая жизнь в Бесстрашии. Я не оставлю её из-за какого-то твоего туманного заявления.

Реакция внезапная: она ударяет основанием ладони по перилам и поворачивается ко мне. Я намного выше неё и крупнее, но всё равно отступаю.

— Я собираюсь его убить, и это только начало, — говорит она. — Теперь достаточно конкретно?

Ей не нужно говорить, кто «он». Такой только один. Не даю себе думать, не шевелюсь. Я собираюсь его убить — вот она, голая правда, которой я просил, разве нет? Только теперь, получив её, жалею, что спросил.

— Понятно, — говорю я. Будь я собой, гордился бы тем, как ровно это звучит, как спокойно. Но я весь какой-то неправильный, словно в чужом теле, живу чужую жизнь. — И ты думала, я буду не против?

— Думала, ты примешь это, — отвечает она. — И ты ведь примешь.

Это не вопрос, и я не отвечаю. Поезда нет и, наверное, ещё час не будет, но больше оставаться я не могу.

— Прощай, Эвелин, — говорю я.

Уже ухожу, когда она кричит вслед:

— Мне бы пригодилась твоя помощь с тем, что будет потом. Передумаешь — всегда найдёшь меня в Гнездовье.

Гнездовье. Да. Так она называет ветхое здание неподалёку от штаб-квартиры Бесстрашия, с заколоченными окнами и зарослями сорняков у входа.

Вот к какой роскошной жизни бесфракционника она хочет меня приобщить.

Я иду дальше.

* * *

Возвращаюсь в штаб-квартиру Бесстрашия. Планирую зайти в лавки за кое-какими вещами, а потом до конца дня укрыться в комнате. Спускаясь, прохожу мимо семей своих новичков: высокого мужчины из Искренности, который, думаю, ищет Ала; на удивление нормальных с виду людей, породивших Питера; и девочки, похожей на Кристину, только на несколько лет моложе, — ей, похоже, до отчаяния хочется заглянуть за край пропасти.

А потом сталкиваюсь с матерью Зика и Урии.

Её зовут Хана. Она маленькая — и невысокая, и узкая в кости — и скромнее большинства бесстрашных, которых я каждый день вижу. Разумеется, в чёрном, но одежда сидит по фигуре, воротник рубашки отглажен. Волосы подстрижены идеально ровной линией на уровне челюсти.

— Фор, — говорит она. — Мой сын сказал, что сегодня ты работаешь и поэтому не присоединишься к нам за ужином.

— Да, мэм. — Чуть не морщусь от вырвавшегося «мэм». От некоторых привычек трудно избавиться.

Хана приподнимает бровь.

— Я знаю, где ты работаешь, Фор.

В День посещений у новичков выходной, значит, учить их ничему не нужно, а в комнату симуляций в праздник никто особенно не стремится. Надо было сказать Зику придумать отговорку получше. Из меня будет плохой собеседник.

Хана просто хлопает меня по руке и говорит:

— Тогда увидимся в шесть.

* * *

Шесть часов спустя появляюсь у порога его матери с буханкой хлеба в коричневой бумаге. Зик смотрит извиняюще. Но хлебу всё же ухмыляется.

— Какой ты хозяйственный, — говорит он. — Сам испёк?

— Вежливо приходить с подарком, — отвечаю я. — И нет, не пёк.

— Но мог бы, правда?

Сердито смотрю на него.

— На это не отвечу.

— Хватит его дразнить, пропусти в дом, Иезекииль! — зовёт Хана из кухни.

Я здесь бывал. Обычно когда прихожу с Зиком, которому нужно что-то принести матери или забрать Урию. Чаще остаюсь в прихожей, где вся стена в фотографиях Зика, Урии, Ханы и её покойного мужа — с пирсингом и татуировками, всегда улыбающегося, прямо как Урия. Но иногда Хана заставляет остаться на ужин. Всегда разговаривает так, будто знает меня, хотя я изо всех сил стараюсь никого не знать.

Сегодняшнее утро кажется кошмаром: чувство от него не проходит, хотя само воспоминание затуманилось. Я выбросил его из головы. То, что Эвелин чего-то хочет, не значит, что она это сделает. Не значит, что сумеет.

За прихожей — светлая уютная квартира. Стены из красного кирпича; диван в гостиной просел посередине, рядом книжный шкаф, до отказа набитый потрёпанными томами. На каждой свободной поверхности стоят растения, а по журнальному столику осторожно прокладывает путь серый кот. Вот это новенькое.

— Беда, слезай! — говорит Зик, прогоняя его обеими руками. Кот поднимает на него глаза и мяукает.

— Ты назвал кота Бедой?

— Заслужил. — Зик забирает у меня хлеб и ставит на столешницу рядом с матерью.

Она огромным ножом режет сырое мясо — редкость даже в Бесстрашии. Урия мешает на плите красный соус в кастрюле. Губа разбита после вчерашней драки с другим уроженцем Бесстрашия. Бретт. Броди. Не помню.

Зик стоит у другой столешницы с луковицей в руке. Кладёт её на доску стеблем вверх и заносит нож.