— Стой, — говорю я. — Не уродуй хорошую луковицу.

— Я не собираюсь её уродовать.

— Ещё как собираешься. — Морщусь. — Отдай нож.

Зик кладёт нож и отходит от столешницы, подняв руки, будто я собираюсь его арестовать. Встаю к доске и поворачиваю луковицу. Несколько месяцев этого не делал: готовя себе, ограничиваюсь самым необходимым. Но такое не забывается.

— Никто мне не поверит, когда завтра расскажу, — говорит Урия.

— Расскажешь, что я отлично владею ножом? — спрашиваю, указывая им на него. — Ещё как поверят.

— Урия, кажется, я велела отнести наверх бельё госпожи Дэвис, чтобы она не пыталась тащить его сама, — говорит Хана. — Иезекииль, накрой на стол.

— До ужина ещё далеко.

— Значит, у тебя полно времени всё сделать как следует.

Зик и Урия исчезают, а я сосредотачиваюсь на продольных надрезах в луковице, не разрезая её целиком, пока нет. Несколько долгих секунд слушаю стук ножа, бульканье кастрюли на плите, шипение воды, пока Хана что-то ополаскивает в раковине, и это напоминает мне дом.

А от мыслей о доме сжимается горло.

— Скажи-ка, как на самом деле дела у Урии? — спрашивает Хана.

— Хорошо, — отвечаю я, немного удивлённый. — Очень. Он вам не сказал?

— Я не про рейтинг. Я про то, ладит ли он со всеми? Хорошо ли себя ведёт?

Я смеюсь. Не говорю ей, что сейчас меня устраивает поведение любого новичка, если только он не нападает на товарищей в тренировочном зале.

— Да. — Провожу пальцем по плоскости ножа, сдвигая остатки лука на доску, и смотрю на неё через плечо. — За Урию вам не о чем беспокоиться.

— А ты? Как у тебя дела?

Протягиваю ей доску. Она кивает на кастрюлю.

— Туда, пожалуйста.

Добавляю лук в кастрюлю порциями, потом вмешиваю в соус. Запах сильный, сложный. Ничего подобного я прежде не ел. Слюнки текут, и я почти забываю, о чём она спросила.

— Иезекииль говорит, ты много времени проводишь в симуляциях своих страхов, — говорит она.

Продолжаю мешать.

— Ты должен понимать, — говорит она. — Думаю, каждому нужен кто-то, кто будет за него беспокоиться.

А «у тебя, похоже, никого нет» остаётся невысказанным. Кладу ложку в сторону.

— С этой группой новичков хватает стресса, — говорю ей. — А со стрессом я всегда справлялся необычным способом. Наверное.

Хана заправляет волосы за ухо. На ней серьги, которые я узнаю по фотографиям в прихожей: старая пара её покойного мужа. На миг задумываюсь, какими они были вместе. Ссорились? Шутили? И то и другое?

— Ты очень дисциплинированный, — говорит она. — Это неплохо. Но будь осторожен: не используй дисциплину, чтобы себя наказывать. Так сказать.

Внезапно думаю о ней. В последние дни часто думаю о ней, Беатрис — имя сухаря у бесфракционницы. Вернее, о том, что она сказала мне. Ты нигде не чувствуешь себя совсем своим. Даже в Бесстрашии, даже при том, что я так хорош во всём, в чём мне велели быть хорошим, всё равно со мной что-то не совсем так, верно? Другое объяснение — что это ты сломан — слишком тяжело вынести.

Она говорила о себе, думаю я. В ней была особая мудрость человека, который уже потерял всё, что больше всего боялся потерять.

Но она говорила и обо мне. И её слова не дают мне покоя.

То, что они мне дороги, не значит, что я обязан ради них быть тем, кем на самом деле не являюсь.

Сосредотачиваюсь на Хане. Хане, которая просто пытается сказать, чтобы я не причинял себе вреда, так или иначе. Прочищаю горло.

— Да, мэм.

Она улыбается.

— Ещё раз так назовёшь — почувствую себя такой старой, что сморщусь в изюмину.

Потом берёт со столешницы зубчик чеснока и приподнимает брови, глядя на меня.

Беру его у неё и возвращаюсь к разделочной доске.

Глава 19

Фор

Из дома Зика ухожу только поздно ночью: он настоял на том, чтобы научить меня играть в покер, и вместе с Урией выиграл все фасолины до последней, которые заменяли мне деньги. По дороге домой решаю срезать путь через Яму: в День посещений там, скорее всего, меньше людей, чем на улицах вокруг поселения Бесстрашия.

Крадусь по тропе в Яме, держась в тени, и вдруг слышу крик.

Бегу на него, ещё толком не осознав, что услышал. В этой части Ямы он может доноситься только из одного места: казармы новичков.

Рейтинги мы вывесили раньше; первый отсев через несколько дней. Надо было понять, что случится что-нибудь плохое. Надо было оставаться поблизости, следить за ними —

Плечом распахиваю дверь казармы. Свет аварийной лампы за моей спиной льётся в комнату. На краю освещённого участка кто-то корчится на полу; крики теперь больше похожи на рыдания. Под ним пол забрызган ярко-красной кровью.

Очертания становятся различимы. Длинные ноги, голые смуглые руки, волосы в косичках. Кристина. Лежит на спине, вцепившись руками в лицо. Из её глаза торчит серебристо блестящая рукоять ножа для масла.